Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 55 – Лина Каро

В моей старой комнате та же узкая кровать, то же окно и полинявшие ситцевые шторы. Мама ничего здесь не трогала, будто знала, что однажды у ее взрослой дочери сломается жизнь и ей станет некуда идти.

А выспавшаяся в машине Даринка носится по дому как заведенная: заглядывает в каждый угол, гладит кота на печке, трогает пузатый самовар на буфете и засыпает бабушку вопросами:

— Бабуля, а это что? А это зачем? А котика как зовут?

— Пойдем-ка, егоза, блины печь, — мама уводит ее на кухню и оглядывается на меня через плечо. — А ты полежи, Ксюш. Отдохни.

Я ложусь прямо в одежде и смотрю в потолок. Слышу, как на кухне звенит посуда, шипит сковородка и заливисто смеется Даринка. Обычные простые звуки, как в детстве.

День проходит как в тумане.

Вечером, набегавшись и наевшись блинов, Даринка засыпает в моей комнате, едва коснувшись подушки, в обнимку со своим зайцем. Мама стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, долго смотрит на меня и наконец негромко говорит:

— Пойдем на кухню, Ксюш. Я чай свежий поставлю.

За окном кромешная тьма. В кружках остывает янтарный чай, но я к своему даже не прикасаюсь: пальцы противно дрожат, а внутри всё горит и болит. Мама сидит напротив и не торопит, просто ждет, как умеет только она.

— Рассказывай, — наконец тихо говорит она, без нажима и без упрека.

И я рассказываю всё. Про Диму, который за эти годы стал мне совсем чужим. Про фото из нашей спальни, которое прислала Кристина. Про то, как он выставил нас с Даринкой под дождь с одним пакетом вещей.

Мама охает и прижимает ладонь к губам.

— Кристинка? Та самая, с которой вы в институте на одном курсе учились? Господи… — и тут же сердито: — А Дима-то! Кормилец… Ребенка — на улицу! Да как у него рука поднялась! — А потом тихо, с горечью: — Почему же ты мне раньше ничего не сказала, доченька?

— Не хотела тебя расстраивать, мам.

— Дурочка, — роняет она.

Дальше я рассказываю про Рихтера. Как он меня уволил, а потом сам предложил контракт: неделя в его доме в роли жены, а взамен развод, адвокат и деньги на первое время. Про его стерильный особняк, болезнь Даринки и врача, которого он вызвал. Про развлекательный центр, дельфина из тира и картошку фри. Про палатку и ночной спортзал.

— Значит, не такой уж он и страшный, твой Марк, — тихонько говорит мама.

— Он очень сложный, мам. Но он старается. По-своему.

А потом я рассказываю про ресторан, про Хартмана, про его отца и любовницу, которая смотрела на Марка так, будто хотела его съесть. И про поцелуй в конце коридора.

Мама долго молчит.

— Ты хотя бы спросила его об этом? Сказала, что видела их?

— Нет.

— Но почему, доченька?

— А зачем, мам?! — голос срывается на хриплый крик. — Чтобы выслушивать его оправдания? Чтобы он соврал, что она сама на него набросилась, а я всё не так поняла? Не буду я унижаться! Я забрала ребенка и уехала. Всё кончено. Мы в расчете.

Мама долго смотрит мне в лицо и тяжело вздыхает:

— Ты ведь любишь его, Ксюша.

Она не спрашивает, она знает, будто поняла это раньше меня самой.

Я вздрагиваю и начинаю сбивчиво тараторить, будто защищаюсь от удара:

— Нет! Мама, ну что ты придумываешь! У нас был обычный контракт, фикция ради бизнеса! Марк — ледяной, помешанный на контроле робот. Он не умеет любить, ему вообще никто не нужен! Ему была нужна я на семь дней как декорация для Хартмана! Я для него просто сыгранная роль, пустое место… Я просто…