Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 12 – Лина Каро

— Пойдемте в мой кабинет, Ксения. Нам нужно поговорить.

Я упрямо сижу на стуле, не двигаясь с места.

— Зачем? Нам не о чем разговаривать. Наша совместная работа закончилась вчера.

— Затем, что я так сказал. Пойдемте, — чеканит он, разворачивается и размашистым шагом выходит в коридор.

Я сижу еще секунды три. Даринка легонько тянет меня за рукав свитера:

— Мама… кто это? Пойдем отсюда, мне стлашно.

Но я понимаю, что сбежать от Рихтера просто так не получится — он не отдаст мне документы. Я заставляю себя подняться. Ноги кажутся ватными, в коленях противная слабость. Мы идем по длинному коридору приемной. Сотрудники провожают нас удивленными взглядами. Рихтер идет впереди, ни разу не оборачиваясь, уверенный, что я иду следом. И я едва успеваю за его широким шагом.

Мы заходим в его огромный, стерильно чистый кабинет. Марк Германович плотно закрывает за нами тяжелую дубовую дверь, отрезая нас от всего остального мира. На ходу скинув пальто прямо на кресло, он проходит к своему столу из темного дерева и опирается на него поясницей, скрестив руки на груди. Его тяжелый взгляд медленно скользит по мне, останавливаясь на сумке с вещами, которую я судорожно прижимаю к себе.

— Садитесь, Ксения, — его голос звучит непривычно тихо, без капли вчерашней ярости.

Я опускаюсь на кожаное кресло, бережно усаживая Дарину к себе на колени. Дочка тут же прячет лицо у меня на груди, отказываясь смотреть на этого страшного человека.

В кабинете повисает долгая пауза. Рихтер молчит, изучая каждую черточку моего лица, словно видит меня впервые. Неизвестность душит, а он не торопится. Наконец, слегка подавшись вперед, Марк негромко произносит:

— Насколько я могу судить по вашему виду, вам сейчас очень нужна работа. И, кажется, жилье. Я прав?

Пальцы сводит судорогой. Марк Германович смотрит на меня в упор ледяным, пронизывающим взглядом. А потом глухо, без тени сомнения заявляет:

— Мне нужна семья.

Реальность вокруг мгновенно начинает трещать по швам. Звуки доносятся словно сквозь толщу воды — должно быть, сказывается дикая усталость.

— Что?

— Семья, — Рихтер чеканит каждое слово. — Вы и ваш ребенок. На одну неделю.

В легких внезапно заканчивается воздух.

— Зачем?

— Это неважно.

— Как это неважно? — сиплый крик срывается с губ сам собой. — Зачем вам это нужно? Зачем устраивать этот цирк?

Мужчина скрещивает руки на груди. Его взгляд опускается сверху вниз — так смотрят на неразумное, глупое дитя, которое путается под ногами.

— Я же не спрашиваю, Ксения, почему вы пришли в офис с вещами и заплаканным ребенком, — вкрадчиво напоминает он.

Голова опускается сама собой. Щеки обжигает густой, удушливый стыд, от которого начинает противно тошнить, а перед глазами плывут темные круги.

— Что-то случилось? — в его голосе сквозит ледяное равнодушие, но скрытая забота трогает за душу.

— Ничего не случилось. — Ложь дается с трудом, приходится буквально сглатывать вставший в горле горький ком. — Вернее… это мои проблемы. Моя личная жизнь, с которой я справлюсь сама. Не надо… не нужно из жалости предлагать мне какую-то непонятную должность. Тем более, как мы вчера выяснили, я невнимательная дура и всё испортила. Из-за меня сорвалась ваша сделка.

— С чего вы вообще взяли, Ломакина, что я способен кого-то жалеть? — Губы Рихтера кривятся в едва заметной, зловещей усмешке. — Меня не интересуют ваши весьма посредственные деловые качества. Работа будет более личного характера. Надеюсь, с ней вы справитесь.