Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 10 – Лина Каро

Квартира Ольги оказывается светлой, уютной двушкой в новом доме.

Ее муж Сергей молча забирает у меня мокрую сумку, кивает и деликатно исчезает на кухне. Оля ведет нас в маленькую комнату, будущую детскую: у стены уже стоит собранная белая кроватка, на полке рядком сидят плюшевые зайцы, а у окна — старый раскладной диван.

Но сейчас для нас это самое безопасное место на земле. Оля молча суетится: стелет свежее белье, протягивает мне мягкое пушистое полотенце, приносит из кухни чай. Она не задает ни одного вопроса, за что я ей очень благодарна.

Даринка, измученная долгой дорогой и плачем, едва держится на ногах. Я быстро стягиваю с нее мокрую одежду, растираю полотенцем холодные ручки и ножки, переодеваю в сухую пижамку и укрываю до самого подбородка. Она засыпает мгновенно, еще до того, как я успеваю подоткнуть одеяло. А я сажусь на край дивана, тупо уставившись в стену. Оля тихонько подсаживается рядом, протягивая мне горячую кружку с чаем. От нее пахнет бергамотом и домашним уютом.

— Рассказывай, — негромко говорит она.

И меня прорывает. Я рассказываю всё. Взахлеб, глотая слезы, которые наконец-то хлынули из глаз. Про это омерзительное фото в телефоне. Про Кристину. Про то, как повернула ключ в замке и наткнулась на этот сладкий запах духов. Про то, как они сидели на нашей супружеской постели и пили вино из наших свадебных бокалов. Рассказываю, как Дима объявил, что Кристина беременна, и выставил нас с дочкой за дверь с одной сумкой.

А потом — про Рихтера. Про эту проклятую путаницу с датами, из-за которой он не улетел на переговоры. Про то, как он стоял на ледяном ветру у крыльца и хлестко, как пощечину, бросил мне в лицо: «Вы уволены».

Оля слушает не перебивая, только крепче сжимает мои холодные пальцы. Когда я замолкаю, она долго смотрит в окно, по которому вовсю хлещет дождь.

— Ты можешь остаться здесь, Ксюш, — наконец произносит она. — На сколько нужно, на столько и оставайся. Места мало, но в тесноте, как говорится…

— Спасибо тебе, Оленька… Но я не могу. Физически не могу оставаться в этом городе. Мне кажется, если я сейчас не сбегу, меня это всё просто раздавит. Мне нужно уехать.

— Куда?

— К маме. В деревню. Она живет в глуши, триста километров отсюда, зато там тихо. Больше мне просто некуда деваться.

Оля смотрит на меня с сочувствием.

— А как же работа? Карьера?

— Какая работа, Оль? — я горько усмехаюсь, качая головой. — Меня вышвырнули с волчьим билетом. Рихтер явно позаботится, чтобы меня теперь даже уборщицей в приличный офис не взяли.

— Ты уверена, что всё кончено? Может, стоит переступить через гордость и поговорить с ним завтра? Объяснить, в каком аду ты находилась, когда бронировала эти чертовы билеты? Я его пять лет знаю, он не такой железный, как кажется.

— Нет. Я не хочу ни перед кем унижаться. Больше не могу. Я просто хочу забрать документы, сесть с Дариной на поезд и исчезнуть.

Оля вздыхает и мягко обнимает меня за плечи:

— Ладно. Утром я отвезу тебя на машине в офис.

— Спасибо.

Я ложусь рядом с дочкой, но сон не приходит. Всю ночь я лежу с открытыми глазами, гипнотизируя побеленный потолок. В голове по кругу крутится одна и та же уничтожающая мысль: «Как я умудрилась докатиться до этого дна?»

Утром я встаю с первыми лучами солнца. Даринка еще сладко спит, раскинув ручки. Я смотрю на ее бледное, беззащитное личико, и мое сердце разрывается от вины. Она ведь ни в чем не виновата. Вообще ни в чем. Это я, ее мать, оказалась слепой дурой. Я не замечала, что муж брезгует мной. Я не ушла от него год назад, когда он впервые повысил на меня голос и показал спину, уставившись в монитор.