Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 86 – Диана Курамшина

Татьяна Анатольевна была вся в чёрном и скорбела не напоказ. Девушка не была изящно бледной, как любят изображать художники. Нет. Лицо было в пятнах и немного оплывшее от слёз. Она действительно выглядела убитой горем. И горе её было настоящим.

Девушка стояла, держась за локоть Александра Карловича Бретцеля. Не висела, не жеманничала, не делала этого демонстративно – просто держалась, как человек, у которого подкашиваются ноги и которому нужен не поклонник, а опора.

И всё же выглядело это для меня… неприятно.

Ревность? Хм… я не настолько дура, чтобы не понимать, что заметно проигрываю ей во всём. Начиная от привлекательности и заканчивая деньгами. Скорее это раздражение, потому что Бретцель, при всей своей сухости и сдержанности, позволял ей опираться на себя с той естественностью, с какой позволяют близким или по меньшей мере тем, чьи слабости уже признали допустимыми.

Он тоже был в чёрном. Лицо, как всегда, сухое, собранное, почти холодное. Но возле Татьяны держался чуть мягче. Не нежно – на это, как мне казалось, он вообще не был способен, – но внимательнее. И от этой внимательности мне всё время хотелось думать о нём… плохо. Что, разумеется, было не самым разумным: таким образом мыслить о человеке, что ведёт следствие по делу, в которое я уже увязла по самые… помидоры.

Когда гроб опускали в землю, Татьяна всё-таки не выдержала. До той минуты она держалась удивительно ровно. Стояла прямо, только губы были сжаты слишком крепко, а пальцы на рукаве Бретцеля сжимались до дрожи. Но как только верёвки пошли вниз и сырой глухой стук земли ударил в крышку, она резко отвернулась, и по тому, как затряслись её плечи, я поняла: она рыдает.

Ираида Степановна перекрестилась и тоже тихо заплакала.

Я же смотрела на свежую, тёмную землю и думала о том, что Капитолина Петровна ушла для кого-то вовремя и очень не вовремя для других. Эта мысль была мерзкая и потому весьма… отрезвляющая.

Возвращались с кладбища в том же глухом молчании, в каком ехали туда. Но на этом всё не кончилось. После похорон вскрывали завещание – обычай неприятный, но необходимый.

В доме Киснемских к нашему возвращению всё было готово. Шторы в малой гостиной раздвинуты, но не до конца. На столе – бумаги и свечи, хотя ещё был день. Стулья поставлены так, словно здесь собирались не родные люди, а участники какого-то неприятного ритуала. Так оно, в сущности, и было.

Нотариус Лебедев – невысокий, седой, в неизменном чёрном сюртуке и с лицом, на котором годы привычки хранить чужие тайны почти полностью стесали эмоции. Такие люди никогда не кажутся добрыми или злыми… лишь необходимыми.

Он поклонился присутствующим, разложил бумаги и сел, не тратя слов на ложное сочувствие. За это я почти готова была его уважать.

В комнате были мы с тётушкой, Татьяна, Александр Карлович, сам нотариус и ещё двое свидетелей, чьего присутствия требовал закон. Татьяна по-прежнему была в чёрном и по-прежнему держалась возле Бретцеля. Уже, правда, не висела на его локте, как на кладбище, но села на стул так близко, что вся её фигура словно искала поддержки в одном только факте его нахождения рядом. Она выглядела страшно разбитой, и это совсем не походило на игру.

Лебедев начал читать. Голос у него был сухой и ровный. Словно бумажный. Именно так и следует читать завещание: без сочувствия и красивых пауз. Люди, которые плачут над чужим наследством, обычно либо глупы, либо уже что-то… украли.