Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 85 – Диана Курамшина

И… я не пошла. Потому что впервые за всё это время поняла: иногда полезнее подождать.

А ещё потому, что в доме Киснемских теперь действительно не до меня.

Пока жила Капитолина Петровна, можно было делать вид, будто в центре этой истории –случайная смерть.

Теперь центр сместился. Старая хозяйка умерла. Нотариус был у её постели, а значит… изменили завещание. Кроме того… последние слова прозвучали весьма загадочно.

Но я очень хорошо понимала: с завтрашнего дня многие начнут… торопиться. Именно так, как она и предупреждала.

А мне предстояло понять, кто именно и зачем.

Похороны всегда казались мне последней попыткой живых придать смерти благообразие.

Чёрное сукно, ровные голоса, священник, кадило, цветы, плач или молчание в нужное время, правильная последовательность действий – всё это нужно не мёртвому, а тем, кто остался. Им необходимо верить, будто если сделать всё как полагается, то беда станет хоть немного менее горькой. Я знала, что это неправда, но также знала и другое: без этого ритуала люди быстро начинают сдавать.

Капитолину Петровну Киснемскую хоронили на Лазаревском кладбище. Утро выдалось серое, ветреное и сырое. Май, которому положено бы уже радовать глаз, в тот день выглядел так, словно сам не вполне одобрял происходящее. Небо было низкое, тяжёлое, с мутным светом, от которого лица делаются ещё бледнее, а чёрные платья – ещё строже. Дорога на кладбище раскисла, колёса вязли в грязи. Воздух пах мокрой землёй, травой, воском и лошадиным потом.

Мы с тётушкой ехали молча. Я сидела рядом с Ираидой Степановной и всё время смотрела в окно экипажа, потому что наблюдать за её подрагивающими руками, сложенными на коленях, было тяжело. За последние дни она как будто состарилась ещё лет на пять, если не больше. И не от собственной болезни – её, слава богу, не было, – а от чужой смерти и того мучительного чувства, когда не нужное долгое время родство оказывается вдруг оборвано, а вернуть всё обратно и исправить уже ничего невозможно.

— Тебе не холодно? – спросила она заботливо уже третий раз за дорогу.

— Нет, тётушка, – ответила, улыбнувшись.

— Если станет вдруг тяжко, ты скажи, – произнесла Ираида Степановна, вглядываясь в моё лицо.

— Скажу, – кивнула я.

Она вздохнула, но больше ничего не сказала. Мы обе понимали, что речь сейчас не о холоде, а о близости погоста.

На Лазаревском кладбище было людно не только по причине похорон. Кладбища вообще полны жизни, как бы кощунственно это ни звучало. Могильщики, священники, нищие у ворот, родственники других покойников, кучера, торговки свечами и цветами, дети, которых вечно приносит не туда, где следовало бы им быть, – всё это двигалось, шепталось, кашляло… Будто смерть – не исключение, а просто ещё одна форма… существования.

Капитолину Петровну провожали достойно. Не толпой – Киснемские не были из тех семей, что собирают на похороны весь уезд, – но и не бедно. Присутствовали знакомые, несколько старых лиц из прежних, видимо, связей Ивана Матвеевича, пара местных дам с траурными выражениями, слишком тщательно отрепетированными у зеркала, священник, полагающийся к подобному случаю, и те люди, которые всегда оказываются рядом после чьей-то смерти: не родня, не друзья, а свидетели чужого положения в обществе.