Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 87 – Диана Курамшина

Сначала шло обычное: распоряжения о похоронах и церковных службах, о вкладах на помин души. Затем небольшие суммы слугам – за верную службу. Одной старой горничной сверху даже оставили шаль и серебряный образок.

Потом пошло важное. Дом и основная часть состояния переходили Татьяне Анатольевне Киснемской как единственной прямой наследнице. Это никого не удивило. Татьяна сидела неподвижно, глядя перед собой тем усталым, выжженным взглядом, который бывает у людей, слишком долго сдерживающих себя и потому после расслабления почти не контролирующих происходящее.

Затем Лебедев перевернул лист и прочёл:

— «Ираиде Степановне Осиповой, в девичестве Васильчиковой, в память родства, прежних лет и неизменной ко мне доброты назначаю денежный капитал в размере одной тысячи рублей серебром…»

Тётушка тихо ахнула. Так тихо, что всякий посторонний мог бы принять это за неудачный вдох. Но я знала её достаточно, чтобы понять: это был эмоциональный шок. Для неё тысяча рублей была суммой не просто заметной – почти невозможной.

— Тут… тут нет ошибки? – шёпотом спросила она, не дожидаясь конца.

Нотариус поднял глаза.

— Никакой ошибки, сударыня. Формулировка ясна и подтверждена подписью.

Тётушка побледнела. Я почувствовала, как в комнате слегка изменился воздух, словно все присутствующие сразу мысленно пересчитали не только родство, но и выгоду.

Лебедев продолжил, и тут удар пришёлся уже по мне.

— «Ольге Алексеевне Васильчиковой в знак благодарности за участие, прямоту и честность, мною в сей молодой особе замеченные, назначаю денежный капитал в размере трёх тысяч рублей серебром…»

В первый миг я решила, что ослышалась. Три тысячи рублей? Для меня прежней эта сумма была бы просто небольшой цифрой. Для меня нынешней она означала почти целую жизнь. Учёбу, переезд в столицу, независимость. Свободу от гимназии и возможность не просить о помощи меценатов в каждом следующем месяце.

Я сидела неподвижно. Тётушка повернулась ко мне так резко, будто ждала обнаружить на моём месте кого-то совсем другого.

— Ольга… – выдохнула она.

— Я ничего не знала, – ответила так же тихо, и это была чистая правда.

Лебедев дочитал до конца остальное – распоряжения по дому, некоторые личные вещи, которые передавались поимённо. Но главная беда уже случилась. Потому что, едва слова «три тысячи рублей» прозвучали в комнате, всё прочее перестало иметь значение.

Я почувствовала на себе взгляд и подняла голову. Татьяна пристально смотрела на меня. Не заплаканно и растерянно. Нет. Глаза её были сухи и страшно, очень страшно ясны. В них не было вопроса, только одна холодная, тонкая, как игла, мысль: «Теперь всё объяснилось».

Она не сказала ни слова, пока нотариус не закончил. Не сделала ни одного замечания, не устроила сцены. И именно это было хуже всего.

Когда формальности завершились, Лебедев спросил, нет ли вопросов. Тётушка, белая как простыня, ещё раз уточнила:

— Простите… может быть, Капитолина Петровна… в бреду… или я не знаю… то есть… я хочу сказать: не могла ли здесь выйти описка?

— Сударыня, – нотариус посмотрел на неё почти строго. – Завещание было продиктовано в полном рассудке, при свидетелях, с уточнением имён, сумм и оснований. Ошибки быть не может.

Тётушка закрыла глаза. Я понимала её слишком хорошо. Она испытывала не радость, нет. Почти ужас. Потому что деньги, пришедшие в бедный дом таким образом, редко бывают простым облегчением. Они идут, как правило, рука об руку с чьей-то ненавистью.