Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 83 – Диана Курамшина

— Так ведь и без нас болтают, матушка.

В этом, к сожалению, она была права. В уездном городе сплетни разносятся быстрее ветра.

После обеда тётушка снова ушла к Киснемским, а я снова осталась дома. Александр Карлович мог счесть моё появление там вызовом. Татьяна – поводом к очередной сцене, а сцены я терпеть не могла. Есть женщины, которые умеют пользоваться ими как оружием. Я же, к несчастью или к счастью, всегда предпочитала… острые скальпели, наблюдение и тишину.

Но от этого ожидание не делалось легче. Я ходила по комнате, садилась, снова вставала, брала в руки книгу и через две страницы ловила себя на том, что читаю одно и то же место уже третий раз. Несколько раз подходила к окну, хотя на нашей улице ничего нового не происходило – те же лужи, те же куры, те же телеги, тот же соседский мальчишка, который каждый день, кажется, специально скакал по грязи и орал на весь квартал.

Ближе к вечеру снова зашёл Бырдин. На этот раз без своего обычного ехидного ворчания. Даже бакенбарды у него выглядели как-то серьёзнее.

— Ну? – спросила я, едва он переступил порог.

Он понял, о чём речь.

— Худо, – ответил коротко.

— Совсем?

— Совсем – это уже как Господь решит, но очень худо. Сердце у Капитолины Петровны и прежде было не крепкое, дыхание тяжёлое, силы на исходе. После смерти дочери будто всё внутри оборвалось. Держится ещё, да и то урывками. Сегодня снова потребовала нотариуса, на сиделку накричала, потом лежала без слов почти час.

— Вы были при ней?

— Заходил. Не как её доктор, боже упаси меня схлестнуться с коллегой, а потому, что Ираида Степановна просили взглянуть. Капитолина Петровна меня узнала, обозвала надутым индюком и велела не врать о её состоянии. Стало быть, ум ещё при ней.

— Замечательная женщина. – Я невольно усмехнулась.

— С этим не спорю, – серьёзно ответил Бырдин. – Такие умирают неприятно для окружающих: не дают никому спокойствия до последнего.

— А что нотариус?

Платон Аристархович устроился в кресле и потянулся за чаем, который Феня уже принесла как неизбежность.

— Нотариус прибыл. Сидел у неё добрых полтора часа. Потом вышел вон с таким лицом, будто ему не завещание диктовали, а объявление войны.

Вот это мне не понравилось особенно.

— Вы видели его лично?

— Издали. Лебедев. Старый, осторожный, из тех, кто к чужим тайнам относятся, как к святым мощам.

— А Татьяна?

— Что – Татьяна?

— Как она себя вела?

Бырдин отпил чай, покосился на меня и не без ехидства заметил:

— Полагаю, именно этот вопрос вы задали бы и на смертном одре, если б дело касалось завещания, и там числилась молодая наследница.

— Вы мне ответите? – хмыкнула я.

— Заплаканная, вежливая. Очень молчаливая. Хотя… с Бретцелем держится так, будто они знакомы не пару дней, а пару лет... что, согласитесь, несколько странно.

— В каком смысле? – Я подняла голову.

— В том, сударыня, что фамильярность между ними уже есть, а доверия – нет. Это видно. В ней – огромное желание приблизиться. В нём – готовность позволить ей ровно столько, сколько ему удобно. Такое сочетание всегда дурно кончается в любви.

Бырдин редко говорил так о людях, и потому я запомнила.

Он уже собрался уходить, когда в передней хлопнула дверь и послышались быстрые, нервные шаги. Тётушка вернулась раньше, чем я ждала. Лицо у неё было почти белое.