Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 89 – Диана Курамшина

Она отступила.

— Как угодно, – тихо произнесла Татьяна. – Я, разумеется, не стану спорить с человеком, которому поручено искать истину.

Последнее слово она произнесла так, будто о него можно было порезаться. Потом развернулась и вышла из комнаты. Только когда дверь за ней закрылась, я поняла, что всё время стояла не чувствуя собственных пальцев. Так крепко были сжаты кулаки.

— Простите, – сказала тётушка очень тихо и не мне, а, кажется, всем сразу: комнате, умершей Капитолине Петровне, покойному Николаю Петровичу, старому родству, которому сейчас только что вынесли приговор. – Господи, что это делается…

Александр Карлович не ответил. Он смотрел на меня. И это был не тот взгляд, каким он прежде отмечал во мне утомительную барышню, неуместную в следствии. Нет. Теперь в его взгляде жило кое-что иное: неприятное, выдержанное, считающее. Он видел то же, что и я. С этих минут у меня появился мотив, который всякий дурак сумеет понять.

К вечеру город уже всё знал. Я не устаю поражаться быстроте, с какой в провинции рождаются слухи. Они не идут от дома к дому – они будто поднимаются из самой земли, как пар после дождя. Пока мы с тётушкой вернулись, пока Феня поставила самовар, пока я переодела платье и села у окна – Рязань уже успела решить за нас всё.

Решение, разумеется, было не в нашу пользу.

Первой принесла весть Матрёнка. Влетела в кухню с лицом одновременно восторженным и испуганным, как бывает у тех, кто только что наслушался чужой мерзости и ещё не определился, следует ли делиться услышанным или сперва поплакать.

— Матушка, – зашептала она Фене, а та, конечно, тотчас позвала меня. – На улице говорят… говорят, будто Ираида Степановна старую барыню окрутить сумели. Что всё через жалость да через нотариуса. Что при смерти-то легко человека на что угодно уговорить.

— Кто говорит? – Феня фыркнула так зло, что самовару, кажется, стало неловко.

— Все.

— Все – это никто, – отрезала Феня. – Ты мне имена скажи…

Матрёнка покосилась на меня и понизила голос до священного шёпота:

— А ещё говорят, будто барышня Ольга неспроста всё в доме вынюхивали. Что не из одной любви к правде, как всем представлялось. Что если уж человеку такие деньги оставили, значит, он и вертелся недаром.

— Продолжай. – Я посмотрела на неё так, что она моментально побледнела.

— Я… я не от себя, барышня… я только…

— Знаю! Говори! – сдержанно прошипела я.

— И ещё… будто вы уж очень живо… взялись за смерть Евгении Ивановны. И будто барышня Татьяна прямо сказали кому-то, что теперь понимают вашу корысть. А может, даже… за собой следы подчищали. Иначе зачем же это вам…

Феня, которая в обычный день не упустила бы случая велеречиво высказаться, вдруг только тихо выругалась. Очень по-кухонному, коротко и выразительно.

— …Вот тварь, – добавила она в конце.

— Феня! – ахнула тётушка из столовой.

— А что Феня? Я ж не про покойницу.

На следующий день пришёл Бырдин – и, едва взглянув на наши лица, сразу понял, что и без его участия нам всё доложили.

— Дошло и до вас? – спросил он мрачно.

— Что именно? – уточнила я. – Что мы с тётушкой окрутили старую барыню и под шумок завладели её душой, кошельком и, вероятно, всем царством небесным в придачу?

— Примерно так. – Он тяжело сел.

— И вы, разумеется, пришли это подтвердить?