Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 160 – Диана Курамшина

— И продолжаете приезжать.

— Дело не закончено.

— Дело можно обсуждать в участке.

— Можно.

— Но вы обсуждаете его здесь.

— Здесь чай лучше.

Феня довольно хмыкнула. Ираида Степановна прикрыла глаза.

Мне стало жалко тётушку. Совсем немного. Потому что Бретцель действительно выглядел совершенно искренним. Чай здесь был лучше.

Само дело тем временем почти не двигалось. Гардинг молчал. Не просто отказывался отвечать – наслаждался этим. По словам надворного советника, во время допросов тот сидел, откинувшись на спинку стула, разглядывал потолок и иногда поправлял Рудневу произношение английских слов. На вопросы Александра Карловича кривил губы, будто выслушивал неудачный анекдот, и то и дело поминал высоких покровителей.

К силе Александр Карлович не прибегал, даже когда Руднев после очередного бесплодного допроса со всего размаха захлопнул папку и предложил оставить Гардинга «на час с людьми попроще». Бретцель отказал.

Татьяна же не делала даже этого. Она будто ушла куда-то внутрь себя и закрыла дверь. На вопросы не отвечала, к еде почти не притрагивалась, не жаловалась, не плакала, не просила свиданий. Сидела у окна в комнате, где её временно содержали под женским надзором, и часами смотрела на кусок двора за решёткой.

Её состояние тревожило даже тюремного врача. Тот сообщил, что физически молодая женщина здорова, но истощена, плохо спит и может «впасть в нервную горячку», если давление продолжится.

В один из августовских вечеров Александр Карлович заговорил об этом за чаем. За окном моросил редкий тёплый дождь. Капли шуршали по листьям и тихо постукивали по жестяному отливу. В комнате пахло мокрой землёй, чёрным чаем и пирогом с вишнями. Феня поставила блюдо на стол и осталась у буфета – якобы разбирать ложки, но на деле слушать.

Бретцель сидел напротив меня. Раненой рукой уже двигал почти свободно, хотя иногда плечо всё ещё тянуло. В такие минуты пальцы незаметно сжимали край жилета.

— Гардинга придётся отправлять в Петербург, – произнёс Александр Карлович, разламывая кусок пирога вилкой. – Здесь держать его дальше бессмысленно.

— А Татьяну? – Ираида Степановна замерла, не донеся чашку до губ.

— Пока не хочу.

— Почему? – Тётушка осторожно поставила фарфор на блюдце.

— В таком состоянии дорогу она может не перенести. Или перенесёт физически, но мы окончательно потеряем возможность получить показания.

— Вы беспокоитесь о ней, – заметила я.

— Она свидетельница и обвиняемая, – поднял глаза Бретцель.

Но я видела, как напряглась складка между его бровями. Он действительно беспокоился. Может, и не как мужчина о женщине, что бы там ни болтал город, а как человек, который ежедневно смотрит на разрушение чужого разума и понимает: если не успеть, важные слова так и останутся внутри.

— Значит, нужен кто-то, кому барышня доверяет и сможет открыться, – заметила тётушка.

— Именно.

— Евгения Ивановна мертва. – Я отодвинула чашку. – Капитолина Петровна тоже. Дарье она не доверяет. Театральные знакомые могут быть связаны с Гардингом. Кто остаётся?

Александр Карлович промолчал. За окном дождь стал сильнее. По стеклу побежали косые струйки, в печной трубе глухо завыл ветер.

— Я написал начальству, – наконец произнёс Бретцель. – Просил содействия. Не только по Гардингу, по Татьяне тоже.