Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 155 – Диана Курамшина

— Бырдин уже сообщил. Очень выразительно.

— А если бы Татьяна целилась чуть левее?

— Она целилась в вас.

— Это не ответ.

Он отвернулся к окну. Рассвет уже выбелил занавеску, на подоконнике дрожал солнечный квадрат. С улицы донёсся скрип метлы, потом кашель городового. Дом просыпался, а мы говорили так тихо, будто боялись потревожить кого-то за стеной.

— Другого ответа у меня нет, – наконец выговорил Бретцель.

Я смотрела на резкую линию его профиля, на запёкшуюся кровь у губы, на тени под глазами. Он был злой, больной, вымотанный до предела – и явно не собирался признавать, что полез под пулю вовсе не ради архива.

— Хорошо, – произнесла я, поправляя одеяло. – Тогда в следующий раз, когда я полезу в дом к вооружённой подозреваемой, дождусь вас.

— Следующего раза не будет! – Он резко повернул голову.

— Вот это уже похоже на вас.

— Ольга Алексеевна…

— Лежите. Бырдин велел вам покой.

— А вам он что велел?

— Ухаживать за раненым.

— А не изводить?

— Этого не уточнял.

Уголок его рта дрогнул. Улыбка вышла слабая, болезненная, но живая.

Через несколько минут веки Александра Карловича снова опустились. Я подождала, проверила пульс – ровный, чуть учащённый из-за жара, но не опасный. Повязка оставалась чистой.

Александр Карлович прожил в нашем доме почти две недели. Первые три дня – как раненый. Следующие четыре – как больной, который уже способен спорить с доктором, но ещё недостаточно крепок, чтобы выиграть спор. Всё остальное время Бретцель вёл себя как человек, случайно оказавшийся в чужом доме и решивший, что раз уж судьба совершила такую оплошность, стоит извлечь из неё хоть какую-нибудь пользу.

Он быстро обжился. Слишком быстро, по мнению тётушки. Комната покойного Николая Петровича перестала казаться нежилой. На спинке кресла появился тёмный сюртук Александра Карловича. На столике у кровати – часы, очки для чтения, две папки, карандаш, несколько записок от Руднева и чашка, которую Феня всякий раз уносила с таким видом, будто лично спасала фарфор от тотального уничтожения.

Бретцель рано начал вставать, хотя Бырдин велел лежать. Сначала просто садился в постели, бледный, со сжатыми зубами, и требовал бумаги. Потом стал перемещаться в кресло у окна. Ещё через несколько дней вышел в столовую к вечернему чаю, придерживая раненую руку у груди и делая вид, что никакой слабости нет.

Слабость, однако, была. После нескольких шагов лицо надворного советника серело, под глазами залегали тени, а на виске выступал пот. Но стоило мне предложить вернуться в постель, как взгляд Александра Карловича делался таким ледяным, будто я покушалась не на здоровье, а на государственный строй.

— Вы еле стоите, – сказала я, когда он в первый раз появился в столовой.

Бретцель опустился на стул слишком осторожно, но тут же поправил манжету и выпрямил спину.

— Зато сижу превосходно.

— Сейчас упадёте носом в чашку.

— Тогда вы наконец получите возможность всласть надо мной потешаться.

Феня внесла пирог и грохнула блюдом о стол.

— Никто у меня в пирог падать не будет. Только испекла.

— Вот видите. – Александр Карлович кивнул в сторону кухарки. – Здесь уважают больного.

— Здесь уважают выпечку, – отрезала Феня, подсовывая ему самый большой кусок. – А вы ешьте. Кожа да кости, ещё и простреленные.