Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 119 – Диана Курамшина

Я стояла над открытым сундуком Капитолины Петровны и думала о ней. О старой женщине, которая при смерти заявила: «Не нужно торопиться».

Теперь эти слова звучали иначе... Явно она говорила не о наследстве... Может, речь шла о бумагах? Но если она подозревала, что их ищут, почему не предупредила?

Или, может быть, Капитолина Петровна знала куда больше, чем показывала.

Но у меня было такое чувство, что старая барыня держала архив в доме золовки и показательно с ней почти не общалась, потому что понимала: выбросить такие вещи нельзя, отдать кому-то – тем более, сжечь страшно, а довериться некому.

Может, поэтому и пролился в конце на нас «золотой дождь», чтобы не продавали от нужды дом? Уж она-то должна была осознавать, что Ираида Степановна, должно быть, давно про те сундуки забыла, даже не подозревая, какую «бомбу» хранит у себя на чердаке. А если бы дом продали, то новые владельцы обязательно бы всё сначала осмотрели и проверили…

Может, это «не торопиться» – о переезде? Мы с тётушкой до этого обсуждали возможность поехать к отцу Ольги, Алексею Степановичу, в Тобольск, если я не смогу больше найти никакой возможности зарабатывать. Потому как на одну пенсию Ираиды Степановны по мужу четверым женщинам выживать было очень сложно… Наверняка тётушка делилась подобными планами с Капитолиной Петровной, ведь последние дни она там чуть ли не ночевала.

Скрипнула лестница, и я резко обернулась.

— Это я, – прошипела Феня снизу. – Не хватайтесь так за сердце, не к лицу барышне.

— Поднимайтесь осторожно.

— Ага. Легко сказать. Тут ступеньки такие, будто их враг народа в лице плотника делал.

Феня появилась с наволочками, второй лампой и таким лицом, будто уже решила: если бумаги убьют нас всех, то кухарка хотя бы умрёт при деле.

Мы начали складывать: тетради – в одну сторону, листы с таблицами – в другую. Письма из Белграда – отдельно, обгоревшие бумаги – между двумя чистыми листами, чтобы не рассыпались. Это я велела так строго, что Феня даже не спорила. Кухарка только сопела, осторожно подсовывая бумагу под ломкий край.

Хотя сопела скорее от того, что чистую бумагу-то покупать надо, а Феня у нас женщина бережливая. А тут такие расходы.

— Вы так с ними, будто это пирог из печи, – пробормотала Феня.

— Они более хрупкие, чем пироги...

— И опаснее?

— Гораздо…

В одном из пакетов обнаружилась маленькая записная книжка в кожаном переплёте. Резинка давно истлела, страницы распухли от времени. На первой странице – инициалы: И. М. К.

Иван Матвеевич Киснемский.

Я раскрыла на середине. Там не было длинных записей. Только короткие строки, даты, иногда одна фамилия, иногда цифры. И вдруг – фраза по-русски, написанная так быстро, что буквы почти падали друг на друга:

«Кап. не показывать. Е. не впутывать».

Я перечитала.

— Что там? – Феня заглянула через плечо.

— Ничего ясного.

— По лицу вашему не скажешь.

Но я молча закрыла книжку.

Ещё глубже в сундуке нашёлся пакет с письмами на французском. На одном конверте – рука мужская, уверенная. Адрес: Madame K. Kisnemsky, Belgrade. На обороте – красноватый след сорванной печати.

На самом дне лежали обгоревшие листы. Несколько страниц будто пытались уничтожить, но не успели или пожалели. На одном сохранились слова: «…копии шифров не должны попасть…» Дальше – чёрная пустота. На другом: «…английская сторона полагает…»