Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 116 – Диана Курамшина

— На чердак? – уточнила я.

— А мало ли кто там. После таких дел и домовой покажется подозрительным.

— Домового не трогать, – всполошилась я. – Нам нужны сундуки.

— Сундуки так сундуки, – пожала плечами кухарка.

Ираида Степановна дрожащей рукой указала на маленькое бюро у стены.

— Ключи… у Николая Петровича в ящике были старые ключи. Связка. Может, подойдут. Только осторожно, душа моя. Прошу тебя. Осторожно.

Я подошла к бюро. Верхний ящик заедал. Дёрнула раз, другой – дерево скрипнуло так горестно, будто жаловалось на старость и обиду. Внутри лежали давно забытые мелочи: сургучная печать Николая Петровича, сломанный перочинный нож, пуговица от мундира, две визитные карточки с пожелтевшими краями, сломанный карандаш. И под всем этим – связка ключей.

— Нашла? – шепнула тётушка.

— Да, – выдохнула в ответ.

Чердак встретил жаром, пылью и мышиным шорохом. Июньское солнце весь день грело крышу, и теперь под ней стояло душное, застоявшееся тепло, как в печи. Пахло старыми досками, пылью, птичьим помётом, сеном из давно убранных тюфяков и какой-то терпкой, почти сладкой плесенью старых бумаг.

Феня поднялась первой, держа лампу высоко. Тень кухарки прыгала по скатам крыши: огромная, кривая… вооружённая кочергой. Я шла следом, одной рукой придерживая юбку, другой – держась за перила узкой лестницы. Дерево под пальцами было шершавым, липким от старой смолы и летнего жара. Где-то над головой пискнула мышь.

— Только попробуй, гадина, – вскинула кочергу Феня.

— Это мышь, – хмыкнула я.

— Мышь тоже должна понимать, в чьём доме живёт.

— Уверена, ты ей внушаешь уважение, – произнесла, серьёзно качая головой.

Феня покосилась на меня, и в жёлтом свете лампы уголок её рта дёрнулся.

— Ох, барышня. Вот вроде бледная, а язык у вас всё равно живее всех нас.

— Это нервное, – улыбнулась я в ответ.

— Заметно, – покачала головой кухарка.

Чердак был завален вещами из прошлого. Старые стулья без сидений. Рама от зеркала, где вместо стекла зияла чёрная пустота. Коробки с тётушкиными зимними вещами. Детская колыбель с выцветшей голубой лентой. Деревянный манекен для платьев в рваном чехле, отчего на секунду показалось, будто в темноте стоит безголовая женщина. Мешки с ненужными тряпками, связки старых газет, сломанная прялка, подсвечник без чашечки.

— За колыбелью, говорили? – Феня подняла лампу.

— Или за шкафом без дверцы.

— Ага… То есть везде.

Мы двинулись дальше, пригибаясь под низкой балкой. Пыль липла к лицу и забивалась в горло. Я пыталась сдерживать дыхание – и всё равно сухо закашлялась, так, что глаза заслезились.

— Вот. – Феня остановилась. – Шкап без дверцы...и колыбель рядом. Барыня-то помнят.

За старой колыбелью действительно стояли два сундука. Один – плоский, дорожный, с потрескавшейся кожей по углам и ржавыми металлическими накладками. На крышке ещё сохранились обрывки бумажных ярлыков: грязно-белые, с латинскими буквами, размазанной печатью и словом, которое я не сразу разобрала. Потом лампа качнулась, и буквы сложились в Belgrad. Второй сундук был меньше, но крепче. Тёмное дерево, железные полосы, тяжёлый замок. На боку выцветшая наклейка: то ли название гостиницы, то ли станция.

— Ишь ты… – присвистнула Феня. – Прям заграница под крышей валялась.

Я опустилась на корточки и провела пальцем по крышке. Пыль легла серой полосой на кожу.