Книга Без права на отказ авторитету, страница 54 – Ася Любич

Девочку зовут Соня. Ей одиннадцать. У неё веснушки по всему лицу, сбитые коленки и взгляд, который я узнаю. Я когда-то так же смотрела на Марину Павловну. Как на человека, который знает дорогу туда, где меня будут видеть.

— А вы правда в Москве играли? — спрашивает она после прогона, когда остальные уже расхватывают рюкзаки. — Марина Павловна говорит, вы тут тоже занимались. В старом ДК. Ваша фотка там в коридоре висела. А теперь… — она не договаривает.

А теперь нет ни коридора, ни фотки. Только забор стройки и краны в центре города.

— Играла, — говорю я. — И ты будешь. Если захочешь.

— А вы нас будете учить?

Я открываю рот, чтобы придумать что-то вежливое и ничего не значащее, но в этот момент в кармане звонит телефон. Московский номер.

— Алла Леонидовна, солнце моё! — громыхает в трубке бас художественного руководителя Сатирикона. Того самого, «уже старого». — Слышал, слышал, вы теперь свободная женщина. Так вот, в новом сезоне ставлю «Грозу». Катерина — ваша. Без проб, без разговоров. Репетиции с августа. Ну? Что молчите? Радуйтесь!

Катерина. Роль, о которой я мечтала ещё в институте. Столичная сцена. Афиши на всех станциях метро. Критики, которые напишут, что Лисовская вернулась и стала ещё глубже. И никакого Глеба. Всё сама.

А в августе моему сыну будет три месяца.

Я смотрю на Соню. Она стоит, вцепившись в лямки рюкзака, и не уходит. Ждёт ответа. Не про столицу. Про себя.

И я вдруг понимаю: все эти годы я играла, чтобы меня видели. А меня так никто и не увидел. Глеб видел приму. Зрители видели Каренину. Бауэр видел… Бауэр видел то, что хотел видеть. А эта девочка с веснушками смотрит на меня и видит просто Аллу, которая знает, как сделать, чтобы Зайца стало жалко.

— Можно я перезвоню? — говорю в трубку.

— Перезвоните? Алла, душа моя, такие предложения дважды не делают.

— Знаю, — отвечаю я. И нажимаю отбой.

Марина Павловна ждёт меня в учительской, среди стопок тетрадей и засохших алоэ на подоконнике. Бледная, в руках телефон с фотографией крошечного сморщенного личика.

— Внучка, — говорит она и плачет и смеётся сразу. — Раньше срока, Алюша. И в этой своей Германии дочке совсем некому помочь. А у меня тут… — она обводит рукой учительскую, словно это и есть весь её дом культуры. — Сорок детей. И ни одного человека, кому я их могу отдать. Думала — скажу, что не поеду. Да разве ж можно не поехать?

— Нельзя, — соглашаюсь я.

Она смотрит на меня долго, поверх очков. Так, как смотрела на прослушиваниях, когда мне было девять и я читала «Муху-Цокотуху» с таким надрывом, словно это был монолог Гамлета.

— Алла. Тебе же в Москву надо. Тебя же там ждут.

В актовом зале кто-то из детей роняет стул, и по коридору катится гулкий хохот.

Я кладу руку на живот. Внутри кто-то толкается, впервые так отчётливо, как запертый в комнате ребёнок стучит в дверь. Я замираю. И смеюсь.

— Тут тоже ждут, Марина Павловна. Последние шесть лет я играла для тех, кто платит за билет. Может, хоть полгода поиграю для тех, кто верит? Поезжайте к внучке. Детей я приму.

Вечером я перезваниваю в Сатирикон. И впервые в жизни отказываюсь от главной роли.

Странно. Я думала, будет больно. А больно совсем не было.