Книга Золотое проклятье, страница 134 – Мэри Уэбб

— По плодам их узнаете их – от Матфея, глава седьмая, – вставил Сэмми и опустил взгляд на две золотые головки.

Он смотрел на них, как смотрят на редкую птицу, понимая, что больше никогда такой не увидят, и, помолчав, сказал очень тихо, однако я, стоя к нему ближе всех, услыхала:

— Любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей^[61].

У него сдавило горло, и он позабыл сослаться на книгу и главу из Писания.

Дети Каллардов попарно подходили проститься с покойными. Потом они сгрудились в ногах кровати, уставились на младенца в согнутой крюком материнской руке и вдруг закричали все разом, как их учили, когда надо было порицать травлю быка:

— Ой, какой миленький! Куколка-мальчик!

А мельник Миллер трижды кивнул, дескать, все правильно, двумя котятами меньше.

Затем слово взял дед Каллард:

— Вторые похороны за месяц! Как в те времена, когда на землю пришла великая хворь и мы, кто был еще жив, замучались хоронить мертвецов. Однако мне странно, что эти двое мертвы, хотя им на двоих нет и тридцати, а я в свои девяносто один все живу и меня не берет заразная хворь, что испокон веку косит людей в нашем мире скорбей, – древняя хворь желать себе смерти.

Гедеон не стал ничего говорить. Но в ночь перед похоронами я услышала, что он не спит, и забеспокоилась: как бы чего не учинил над собой, если на него напал внезапный ужас. Хотя в обычной жизни Гедеон был сдержан и нетороплив, иногда его изнутри вдруг что-то толкало и он действовал очень быстро. На всякий случай я вышла посмотреть, в чем дело.

Гедеон стоял у кровати в маминой комнате. Вероятно, за минуту до моего появления он наклонился и своими большими, коричневыми от загара пальцами приподнял золотистую косу – густые блестящие светлые волосы всегда были гордостью бедняжки Джансис. Когда Гедеон обернулся ко мне, он выглядел как провинившийся мальчишка, которого поймали за руку: повесил голову и пробормотал, словно это могло объяснить его странный поступок (и объясняло на самом деле!):

— Я и вправду ее любил.

Если бы пастор не велел мне написать обо всем и ни о чем не умалчивать, ибо полное знание смягчает сердца людей, а неполное ожесточает хуже, чем полное незнание, – если бы не его наказ, я не стала бы и пытаться описать те три месяца в Сарне между смертью Джансис и возмущением воды. О некоторых вещах писать до того трудно, что даже великий грамотей не всегда с этим справится, ну а я, хоть и выучилась красиво выводить большие и малые буквы, женщина не шибко ученая, и для таких вещей мне не хватает слов. Возможно, думаю я иногда, в нашем земном языке просто нет нужных слов для самого главного в жизни. И когда оно настигает нас, мы теряем дар речи и невысказанное чувство переполняет нас, пока сердце не лопнет, как плотина под напором воды. Может быть, в иной жизни, которая начинает приоткрываться мне с той черты, где проходит граница здешнего мира, мы обретем нужные слова, может быть. Но не теперь. Поэтому, если моя попытка окончится провалом, это будет не по умыслу моему, а от бессилия и вы должны извинить меня и постараться заделать бреши в рассказе фашинами собственного воображения.

Самой странной особенностью тех месяцев было безмолвие. Гедеон и прежде не любил много говорить, теперь же вовсе онемел, прямо как мельник. Придет, уйдет – и ни слова не скажет! А то вдруг посреди работы станет и стоит, точно ушибленный чем-то тяжелым по голове. Вероятно, своими мыслями, догадывалась я, чем еще? Потом снова расправит плечи – ох и могучие плечи! – и вернется к работе. Я думала, со временем это пройдет, и, поскольку еще ничего не решилось между ним и Тивви, я не хотела бросить его одного в трудный час и задержалась в доме. Тивви оказалась в большом затруднении: с одной стороны, она отчаянно желала заполучить Гедеона, но с другой – смертельно боялась призраков, ведь, по слухам, призрак непременно будет являться там, где умерла мать вместе с ребенком, и Тивви боялась ходить на нашу сторону озера. Так что мы с Гедеоном жили вдвоем в глухой тишине, которая с каждым днем становилась плотнее, подобно замерзающей в луже воде или прокисшему молоку. Тишину нарушали лишь птицы, занятые своими делами; других голосов в Сарне тогда не раздавалось. По вечерам, когда и птицы умолкали, я слышала в тишине стук Гедеоновой лодки, привязанной у ступеней мола, тук-тук-тук, словно кто-то робко стучится в дверь. И если я была в доме одна – если Гедеон затемно косил траву на лугу или рыхлил междурядья на хлебном поле, – я принималась дразнить кошку каким-нибудь лакомством, чтобы заставить ее помяукать: «А ну, киска, скажи „мяу“! Ты моя умница!»