Книга Золотое проклятье, страница 135 – Мэри Уэбб

Дома Гедеон молчал как утопленник, но однажды, в лунную ночь, когда мы после косьбы очень поздно сели ужинать, внезапно подался вперед и спросил:

— Ты видела?

— Что? – удивилась я.

— Кто-то прошел там, за дверью, весь в белом.

Но лишь в июле, когда кругом гремели грозы и дни стояли жаркие, душные, ненастные, странности в его поведении проявились со всей очевидностью. Помню, однажды я сидела на пороге с открытой дверью, спасаясь от духоты на слабом сквозняке от озера, и чесала щеткой шерсть. Должно быть, белые клочья на черной одежде делали меня похожей на большую сороку – так я думала про себя. От жары на сирени поникли листья, а озеро издали напоминало расплавленный свинец в окружении высоких и толстых деревьев из резного железа. Вдоль берегов широкой полосой на тяжелой воде лежали кувшинки с блестящими белыми шишками бутонов. Птицы попрятались, от зноя у них и голос пропал. Даже водяные птицы укрылись в камышах. И лодка перестала стучать о ступени, словно знала, что день назначен и ей надо тихо ждать, когда в нее сядут… Как вдруг из-за дома выскочил Гедеон, весь мокрый от пота, всклокоченный, с ножом-секачом и в рабочих перчатках (в перерыве между уборкой сена и хлеба он поправлял изгороди). Увидев меня, он схватился рукой за голову и в раздражении крикнул:

— Какого черта ты здесь сидишь и притворяешься нашей матерью?

— Я и не думала притворяться мамой, – возразила я. – Что на тебя нашло?

— Мать вот так же сидела здесь и чесала шерсть. Я подумал, это она.

— Ну, я тут ни при чем. А чего ты выскочил, будто ошпаренный?

— Я поновлял высокую изгородь – глядь, а наверху она, вся в белом.

— Кто, кто «она»? – нетерпеливо спросила я.

— Джансис, – ответил он так буднично, словно в этом не было ничего странного, словно он сказал, что видел Тивви или Полли Миллер.

Он ничего не прибавил и вновь принялся за работу – но к изгороди не вернулся. Свои видения Гедеон никогда не пытался со мной обсуждать, просто рассказывал, что он увидел, и все. В следующий раз это случилось, когда Гедеон рыхлил междурядья на большом пшеничном поле. Он влетел в дом с мотыгой в руках и сказал, что сейчас видел Джансис: она пахала на своих белых волах – на нашем ячменном поле! – и на спине одного вола, ближнего к Гедеону, сидел ее ребенок.

— Послушай меня, Гедеон, – сказала я. – Прекрати все время думать о Джансис, не то скоро сделаешься одержимым. От одержимости один шаг до безумия. Думай о том, о чем ты думал всегда: как пробиться наверх, заработать, скопить, и не думай о Джансис и маме, пока у тебя такая сумятица в голове.

— Я не думаю о Джансис. Она сама приходит.

— Заставь себя думать о другом, и она не придет.

— О чем другом?

— Известно о чем! Как тебе разбогатеть, купить новый дом.

— Зачем?

— Затем же, зачем и раньше! Потому что ты этого хочешь.

— Теперь не хочу.

— Неужели? Ты же так этого хотел, что отравил свою мать. Так хотел, что отказался от Джансис, не говоря о многих других твоих прежних поступках. Надо было уж очень хотеть, чтобы поступать так, как ты поступал.

— Ну а теперь не хочу.

— Почему вдруг?

— Пропало желание, когда увидал их в воде.

— Тогда думай о Тивви. Она с радостью пойдет с тобой на Охотничий бал, уж поверь.

— Тивви мне не нужна. Пусть лучше меня повесят.