Книга Золотое проклятье, страница 132 – Мэри Уэбб

Но он не нашел ничего лучше, как повторить:

— Она сказала, что ей все одно – жива она или мертва, что она лишь тяжкая обуза.

— Ты слышал: я ухожу! – в сердцах крикнула я.

— Надеюсь, хотя бы после уборки сена и хлеба, – невозмутимо ответил Гедеон, словно не чувствовал за собой никакой вины; и он ведь не притворялся – по его понятиям, он ничего ужасного не сделал.

— Нет. Для этого у тебя есть Тивви.

— На уборке от нее никакого проку. Больно ленива.

— Я останусь, пока она не перейдет жить в твой дом, но не дольше, – сказала я. – И того не стала бы обещать, если б не знала, что она намерена выйти за тебя как можно скорее. Ты обманул мои надежды, Гедеон, – все до одной.

— Не вижу почему. Что такого я сделал? Дал уснуть старой женщине, которая хотела уснуть. Ну а Тивви, считай, сама навязалась.

Мало сказать, что он был спокоен! Гедеон был спокоен, как насквозь промерзшее озеро.

— А Джансис? – не выдержала я. – А ее несчастный младенец, которого ты породил? Что станется с ними? Они вроде не старые и никому не навязывались.

Он указал рукой на выгоревшее гумно и сказал:

— Ты знаешь, чья она дочь. – Потом задумался и пробормотал, словно забыв про меня: – Но я и вправду ее любил.

Я оставила Гедеона наедине с его мыслями, побежала домой через двор и, толкнув заднюю дверь, окликнула Джансис:

— Сейчас, моя девочка, я принесла тебе яичко из-под серой курицы! Взобью с молоком и дам тебе выпить.

В ответ тишина, и скамья на кухне пуста. Я кинулась назад – через скотный двор, мимо навозной кучи у ворот – на дорогу, ту самую, что построили римляне в незапамятные времена. Хотя для озера это не срок: две тысячи раз оно возмущалось с тех пор, по словам нашего пастора, но еще до того оно возмущалось бессчетные тысячи раз и будет опять возмущаться, опять и опять, покуда весь мир, вся вселенная не отживет свое, пока не иссохнет и сморщится, точно сброшенная стрекозья шкурка. Я бежала по дороге, задыхаясь от зноя, и песчаная почва сверкала на солнце, и все тени были короткие, резкие, почти черные. Я миновала первый, ближний к нам поворот, потом другой и третий – на случай если вдруг Джансис могла идти скорее, чем я думала. Но никого так и не увидела на дороге, никакой бело-золотой фигуры матери с бело-золотым кукольным младенцем на руках. Только пышные кусты бело-желтой ромашки на обочинах своим цветом напоминали о них, и ромашковый запах щемил мне сердце. Может быть, она поднялась в мою комнату обмыть ребенка, мелькнуло у меня. И я помчалась назад, стала звать ее, заглядывать во все углы. Но и в доме никого не нашла, кроме кошки, которая с печалью посмотрела на меня и начала вместе со мной бегать по комнатам, норовя проскочить вперед. Я заглянула даже в сарай, и на сеновал, и в хлев. Для чего ей было прятаться там, не спрашивайте: я на что-то надеялась, вот и все. Потом я побежала по лесной тропе, подумала, может, она захотела пройтись по ней, в память о том, как часто Гедеон провожал ее через лес. Я бежала и громко звала ее. От моих криков лесные голуби шумно взлетали с деревьев, но никто не откликнулся. Нигде никого, только старый безмолвный лес. Только блестящие калужницы желтели вдоль берега, удваиваясь в прозрачной воде, и бело-зеленые стены боярышника отражались в водяном зеркале. Тоскливое предчувствие закралось мне в душу. Я пошла к Гедеону – в сад позади дома.