Книга Золотое проклятье, страница 133 – Мэри Уэбб

— Джансис пропала, ее нигде нет.

— Я же сказал ей возвращаться туда, откуда она пришла, – ответил он прежним тоном, словно нарочно ожесточал свое сердце.

— Она не смогла бы, даже если бы захотела тебя послушаться. У нее нет ни гроша, ее мать умерла, а что ждет ее отца, решит суд, и его судьба ей неведома. Она всю дорогу из Силвертона шла пешком, Гедеон. У нее не было денег заплатить за проезд. Столько миль пешком, с ребенком на руках, чтобы прийти к тебе! А ты! Как ты встретил ее?

Он молча продолжал работать.

— Ты должен найти бедную девочку. Иди ищи ее. Прямо сейчас! Я все обыскала. Подумай, где она может быть. Думай скорей, Гедеон! Я не знаю, где еще смотреть. Если она не прячется, остается одно… – Я вся содрогнулась и показала на озеро.

— Что? – рявкнул он. – Пугать меня вздумала?

Он всадил лопату в землю, точно в злейшего врага, и пошел со мной вокруг дома и дворовых построек, а оттуда – на верхнюю дорогу, буркнув мне, что кто-нибудь мог согласиться ее отвезти. Не иначе рехнулся, пронеслось у меня в голове. Никто не ездил там, кроме нас, разве только призраки по ночам. Говорят, ночью на старой дороге можно услышать шум от призрачных карет. Через некоторое время Гедеон вернулся. Никаких следов Джансис он не нашел.

— Надо искать в озере, – сказала я. – Где-нибудь тут, поблизости. Ей всюду легко потерять дно под ногами, она же такая маленькая! А далеко уйти по берегу она не успела бы. Наверно, зашла в воду возле мола.

Как я говорила вначале, длинный мол, доставшийся нам от римлян, уходил в озеро прямо за нашей садовой калиткой и вел к подводной деревне, откуда по вечерам иногда слышался колокольный звон.

Я оказалась права: возле мола, совсем близко от берега, из воды выглядывал крохотный матерчатый башмачок, уже без завязки. Он почти соскочил – и соскочил бы, будь это обычный ребенок, который бойко дрыгает ножками и смеется, пробуя свою силу. Но несчастный, вялый, бледный как воск младенец зашевелился, должно быть, только когда его обмакнули в холодную воду, и, умирая, стал биться в первый и последний раз за свою короткую жизнь.

Оба лежали в воде на ложе из листьев кувшинок. Мы молча подняли их и отнесли в дом. Там я их обмыла, одела во все белое, и мы уложили их рядом на мамину кровать. Потом я убрала кровать цветами: белыми – сиренью и жимолостью; и золотистыми – лилейником и первоцветами, теми самыми первоцветами, из которых в недалеком будущем малыш мог бы делать себе золотые мячи для игры.

Гедеон не проронил ни слова и старался на них не смотреть. Он снова вернулся к работе.

Но в дом потянулись соседи, ближние и дальние; люди шли и шли, все три дня до похорон. Внезапное возвращение Джансис, и ее дитя, и утопление – ни о чем подобном в наших краях не слыхивали даже старожилы вроде деда Калларда: жизнь здесь текла ни хорошо ни плохо, зато очень тихо.

Люди шли посмотреть на Джансис, и женщины плакали, хотя при ее жизни доброго слова ей не сказали. Мужчины помоложе молча склонялись над ней и вглядывались в ее лицо, словно прощались со своей милой.

— Грехи отцов, – строго изрек пономарь Секстон в своей надгробной речи, – и не только грехи отцов! Будем говорить откровенно, друзья мои, как ни горько нам слышать правду: несчастная и сама была не безгрешна, ибо родила свое дитя вне брака. Не до брака и не вскоре после брака, нет, друзья: дитя родилось незаконно, у незамужней матери. Кто отец ребенка, мы не знаем. – И он глянул на Гедеона, как бы давая понять, что на самом деле отлично знает и огласит его имя, если Гедеон не женится на Тивви. – Этого мы не знаем, но знаем другое – какого она роду. Мы знаем, кто ее отец, дорогие соседи. Знаем, что она плоть от плоти приспешника дьявола. Мы знаем, что его явное преступление – поджог гумна – ничто и еще меньше, чем ничто, в сравнении с его тайными и темными делами. А посему случилось то, чего и следовало ожидать, ибо яблоко от яблони недалеко падает, так-то, мои дорогие.