Книга Золотое проклятье, страница 118 – Мэри Уэбб

— Виновато его проклятие! – со стоном молвила мама. – Он проклял моего сына Сарна, наслал на него огонь и воду, и первое сбылось. Один Бог знает, когда и как сбудется второе. А все твое грехоедство, Сарн! С той поры поселилось в доме несчастье. Да, с той поры, как мой бедный муж умер, не снявши сапог, жить в доме стало тяжко, прямо не жизнь, а мученье, каждый день эти свиньи, и кости болят, и эта вечная пахота!.. И что? Все пропало, словно и не было.

— Огонь прожорливое чудище, – согласилась миссис Секстон.

— «Я истреблю их во мгновение»: Числа, глава шестнадцатая^[50], – вставил Сэмми. – «Великий огонь сей пожрет нас»: Второзаконие, глава пятая^[51]. «И зажгу огонь в стенах Дамаска, и истребит чертоги Венадада»: Иеремия, глава сорок девятая^[52].

— Три изречения кряду! Молодец, сын, хвалю! – возрадовался Секстон.

— Только лучше бы огонь истребил Бегилди, – заметила миссис Секстон.

— Всего ужаснее в его злодействе то, что оно у него в крови, – принялась рассуждать Тивви. – Оно передается от отца детям. Поди знай, когда оно в них проснется. Дивлюсь я на вас, мистер Сарн, право слово, дивлюсь: неужто вы хотите взять в жены дочь этого змея? Недаром я всегда не любила эту семейку, особенно Джансис.

— Не в бровь, а в глаз, моя девочка! – одобрила миссис Секстон, и ее муж-пономарь тоже поддакнул:

— Яблоко от яблони недалеко падает.

Гедеон поднял голову и огляделся; лицо у него было серое и все в морщинах, как у старика. После той ночи он никогда уже не был прежним. Нельзя огреть быка молотом по башке и ждать, что на нем это не отразится. Гедеон попытался что-то сказать, но слов не нашел. Снаружи послышался топот, и мимо окна пробежал рысью Бендиго.

— Ага! – Гедеон вскочил с места – и к двери.

Я угадала его мысль и выскочила за ним. По счастью, коровы потянулись из лесу домой, обиженно мыча, – жаловались, что про них все забыли: время дойки давно миновало. Поэтому я не стала умолять брата пощадить Бегилди, а вместо этого сказала:

— Смотри, коровы пришли. Надо срочно доить, не то у них будет застой молока.

— Нельзя, нельзя этого допускать! – поддержала меня из окна миссис Секстон. – У одного моего родственника было прекрасное молочное стадо. (Он сам, кстати, из Чешира.) Коровы все как на подбор, и никогда не болели, а про удои и говорить нечего. Дом полная чаша – и доброе молоко, и масло, и сыр, и ведрами сыворотка для свиней. Вы бы видели, какие славные толстые свинки! И родственник мой был славный толстяк, и жена у него была очень славная толстушка, и у них было двенадцать славных толстеньких деток.

(Должна вам сказать, что миссис Секстон, женщина необъятной толщины, всех мерила своей меркой и худых просто-напросто за людей не считала.)

— Уж поверьте, – продолжала она, – прекрасная была семья, один толще другого, еле-еле помещались на церковной скамье. До того самого дня, когда он не выдоил коров. Злосчастный день! С той поры они навсегда простились с достатком. Коровы начали хиреть, за ними свиньи, а потом и хозяева. Прошло совсем немного времени, и от прекрасной семьи толстяков, почитай, ничего не осталось – четырнадцать жалких вешалок!

На Тивви напал смех: материнские истории всегда смешили ее до колик, хотя сколько раз ее за это секли – не сосчитать.