Книга Золотое проклятье, страница 121 – Мэри Уэбб

Вот так самый видный молодой мужчина в нашей округе проводил свою суженую, прекрасную, точно бутон белой кувшинки, и преданную ему всем сердцем.

Я сказала себе: «Это оттого, что на нем лежит проклятье. Роковое проклятье!»

Однако с того дня Гедеон стал больше похож на себя прежнего. Наверно, он не доверял своему сердцу и боялся, как бы оно не заставило его уступить Джансис, если та придет к нему с мольбой. А он не собирался уступать и отступать, он собирался начать все сначала и упорно идти к цели.

Наутро после их отъезда он вынес из сарая два плуга и через кухонную дверь кликнул меня. Я еще варила кашу маме: она снова слегла – пожар отнял у нее последние силы – и не брала в рот ничего, кроме кашки или поссета.

— Начну вспахивать большое поле. Ты со мной, Пру?

Я подумала, что теперь не время говорить ему нет, и крикнула:

— Сейчас иду!

Я отнесла маме кашу и спросила, не позвать ли мне Тивви – пусть бы иногда приходила посидеть с ней, а то мы с братом опять начинаем пахать.

— Опять! Ах ты господи! И может быть, опять весь хлеб сгорит! Не будет ни свадьбы, ни нового дома, ни фарфора, ничего не будет, одни только свиньи, если доживу до весны. Опять свиньи! Но может, я и не дотяну до весны. Худо мне, Пру. Вы бы позвали ко мне фельшера, а, Пру?

На нее и вправду было жалко смотреть: ручки исхудали и высохли, личико потемнело, щеки опали! Она еще больше стала похожа на несчастную потерянную птичку или зверька, попавшего в западню, и еще больше стала бояться Гедеона.

— Не впускай его ко мне, пока я не поправлюсь, – умоляла она. – При нем я чувствую себя обузой. Мой сын Сарн! Он не любит меня. Хочет, чтобы я скорей умерла, сошла в могилу! – И она воздевала кверху свои маленькие жалкие ручки.

Вот почему я договорилась с Тивви, что она будет приглядывать за мамой. И всю зиму, все темное время года, темное снаружи и внутри нас, мы с братом пахали, переворачивали комья земли со жнивьем от доброго, но пропавшего хлеба. Мы стали беднее, чем когда-либо прежде, и работа не спорилась, как бывало, тяжкий камень давил на сердце. Ко всему еще прибавился лишний рот – Тивви хоть и приходила по дружбе, вернее, из желания тереться возле Гедеона, ее нужно было кормить, а ела она за двоих. Фельдшер тоже обходился недешево, и чем хуже погода, тем больше он брал за приезд. Под Новый год ударили морозы, дороги обледенели, его лошадь упала и сломала ногу, и нам пришлось заплатить сверх обычного. В хозяйстве нашем все разладилось. Гедеон так донимал меня пахотой, что вынудил переложить работу в молочне, а после уход за птицей и свиньями на Тивви, а у той вечно ветер гулял в голове; из-за ее небрежности покупатели начали жаловаться на масло, и куры плохо неслись, и свиньи на глазах тощали, но Тивви не обращала на это внимания, у нее была одна забота – прихорашиваться и увиваться вокруг Гедеона. В январе погода окончательно испортилась, нас завалило снегом. Однажды вечером маме сделалось худо, и я решилась снова послать за фельдшером. Но никому не хотелось идти по колено в снегу. На рынок везти было нечего: коровы все, кроме одной, сухостойные, яиц едва хватало для себя, поэтому Гедеон перестал ездить в Лаллингфорд. Схожу сама, решила я, – в воскресенье, когда даже мой брат не будет пахать. Из Лаллингфорда я могла бы послать записку лекарю с силвертонской почтовой каретой. Так я и сделала. Правда, намаялась я в тот день, да и взгрустнула, проходя мимо пустого дома Кестера Вудсивса: невольно подумала, не заболел ли он в своем Лондоне, а может, полюбил там кого и никогда не вернется в Лаллингфорд. Но позже я вспоминала тот утомительный день с удовольствием: порой у тебя только и радости, что память о трудностях, которые ты претерпел ради близкого человека.