Книга Золотое проклятье, страница 116 – Мэри Уэбб

И верно, пономарь Секстон шумно приближался к нам через лес, следом за ним поспевала Тивви, а далеко позади слышался подхваченный ветром сердитый крик миссис Секстон, которая ненавидела оставаться дома одна.

— Так! – объявил Сэмми. – Отец пойдет на гумно и будет смотреть, куда нужно раньше всего лить воду, чтобы утишить огонь; Тивви пусть забирает у него пустые ведра и бежит с ними назад к миссис Сарн; а мы трое, ты, я и Пру, с полными опять побежим на гумно. Сперва я думал, что мы станем цепью и будем передавать ведра из рук в руки, но нас слишком мало, Сарн.

Гедеон, бледный как смерть, с безумным взором, впервые заговорил:

— Я никогда, никогда ни на кого не рассчитывал, только на себя и этих двух женщин. – Он закрыл лицо согнутой в локте рукой, точь-в-точь как в детстве, когда чувствовал себя обиженным и несчастным, – и заплакал.

Ох, никому не пожелаю увидеть такое – рослого, сильного, привыкшего повелевать мужчину, который плачет, точно маленький обиженный мальчик.

— Полно, полно, Сарн! – сказал Секстон, не меньше нашего потрясенный его слезами. – Полно, надо жить дальше. Бог дал, Бог и взял.

Гедеон тотчас пришел в себя.

— Бог? – переспросил он. – Ну нет, Бог тут ни при чем! Это все Бегилди. Потушим пожар, изловлю гада и самого зажарю на медленном огне.

Никакими словами не описать мне ужасного впечатления от угрозы Гедеона. Я хотела спросить, откуда он знает, если действительно знает, но нельзя было тратить время на разговоры. Мы начали бегать туда-сюда, каждый с двумя полными ведрами в руках, – через час такой беготни из сил выбьется даже крепкий мужчина, не говоря о женщине. Воду носить нетрудно, если никуда не спешишь и пользуешься коромыслом. Но бежать, спотыкаясь, сквозь огнедышащий жар – как нам приходилось на большем отрезке пути! – и знать, что, чуть ты промедлишь, пропал твой овес и что твое промедление может расхолодить остальных!.. Овес таки пропал. Огонь легко перепрыгнул канаву и набросился на добычу, озарив все вокруг новой ослепительной вспышкой. Сердце упало во мне. Я по-прежнему бегала туда-сюда, но надежда меня покинула.

— Я так устала! – жаловалась бедная мама.

Но я не могла позволить ей даже короткий отдых.

— Если не спасем хлеб, мама, ты никогда не перестанешь пасти свиней.

И она снова сгибала свою несчастную старую спину, стоя по колено в воде, при ее-то ревматизме! Потом раздался крик, что надо спасать амбар: сгорит амбар, сгорит и дом. У мамы сразу опустились руки, и мне пришлось позвать на замену ей Тивви. Теперь мы сами мчались назад с пустыми ведрами. Однажды я кинула взгляд на дом и увидела, что мама выносит вещи. Уже после всего я осмотрела их: там оказалось какое-то ее шитье, медный таз для варенья, образчик ее детской вышивки и вырезанный из черной бумаги профиль отца – произведение шурина нашего пастора, который был только наполовину англичанин. (У нас его считали недоумком – играется с ножницами, будто ребенок! И хотя профили у него получались очень похоже, общее мнение гласило, что иностранец просто ни на что другое не годен.) Пока отец был жив, мама смертельно его боялась, а когда умер, непременно хотела сберечь его портрет, вот поди ж ты! Так или иначе, он находился среди прочих ее ценностей, наряду с шестью банками повидла из терносливы и кошкой в корзинке.