Книга Психотомия, страница 48 – Игорь Артюхов

Лисовский повернулся к трубке и, снисходительно фыркнув, переспросил:

— Какие обстрелы? Какой клей?

— Ну вот! Вы типичный москвич, – с лёгким укором, но без злобы отозвалась девушка. – Война в стране, а он – «какие обстрелы»? Хотя ваши-то Москву отбивают ещё. Говорят, прямо сейчас из-под Можайска фашистов гонят…

— Ольга! – Лисовский нахмурился. – Ну сколько можно? У нас тоже работы хватает. Мы воюем каждый день! И с пациентами, которые с сатурацией тридцать процентов отказываются госпитализироваться, и с начальством, спускающим планы по вакцинации, и с новыми идиотскими инструкциями. Но не надо этой шарманки провинциальной, что мы тут в Москве прохлаждаемся. А если вам надбавки не платят, перестаньте быть терпилой. Идите и задавайте вопросы руководству, а не нойте про зажравшуюся столицу! «Воюют» они! – он раздражённо отпил из стакана.

— Николай… Коленька, – голос в трубке стал тише, в нём появилось нечто беззащитно-тревожное. – Вы простите меня, если я чего лишнего говорю. Голова у меня ходуном сегодня, вот и несу всякое… Только трубку не кладите, прошу вас!

— Ладно, Ольга, и вы меня извините. Набегался сегодня по отделению, как собака… ещё и бумажки эти.

— По отделению… А вы, Николай, в госпитале, как и я, да? А туда, на фронт, не хотели пойти?

— Ольга, я и так в «красной зоне» работаю. Какой фронт?

— Ну как какой?! Хотя бы под Можайск… – повысила тон девушка, будто объясняла элементарные вещи троечнику.

— Ольга! Какой фронт? Какой, к чёрту, Можайск?!

— Да что вы все спрашиваете – «какой фронт, какой фронт?» Такой, где немцев бьём!..

— Оля, ну не смешно уже, – рассмеялся Николай от ощущения полной нелепости. – Германия – наш уважаемый торговый партнёр, мы им вообще-то газ продаём, а они нам препараты и медицинское оборудование поставляют… А били мы немцев последний раз больше семидесяти лет назад…

— Чудной вы всё-таки, Николай, – отозвалась девушка. – Вас бы к нам в госпиталь, потешили бы небылицами… Только голову вам снимут за такие байки. Вы как не с нашей планеты.

— Ну, я хочу сказать, что шуточки у вас тоже специфические. Вам бы эстрадным юмором заняться – в прошлом веке были бы нарасхват. Наравне с Петросяном и Хазановым.

— Мне на эстраду? В прошлый век? Это в девятнадцатый, что ли, к царю? – устало хмыкнула она.

— Оля, – Лисовский хмыкнул, и в голосе появился тот снисходительный, чуть саркастичный тон, которым объясняют очевидное. – Первый год от Рождества Христова – это первый год первого века. Сотый год – конец первого века. Тысяча восемьсот какой-то год – это девятнадцатый век, потому что он идёт после восемнадцатого. А тысяча девятьсот какой-то – уже двадцатый. Число в году на единицу меньше номера века – вот и весь секрет!

— Николай! Ну вы что, меня совсем за дурочку держите? Я считать умею! И уж точно знаю, что прошлый век – девятнадцатый!

— Ну ладно, бывает, – он смягчился. – Я вот как-то после дежурства минут пять на полном серьёзе вспоминал, где в Европе находится Аргентина. Стоял, представляете, смотрел на глобус как дурак и думал, куда же она подевалась? Но тут уже я на всякий случай напомню – сейчас у нас век двадцать первый!

Его голос стал спокойным, почти добродушным к «непутёвой» собеседнице.

— Николай, – она произнесла это с той же лёгкой усмешкой, – какой вы всё-таки странный. Сами только что учили меня столетия считать, а сами говорите – двадцать первый. Ну и какой же сейчас год у вас, по-вашему?