Книга Психотомия, страница 45 – Игорь Артюхов

Лисовский взял бумагу и продиктовал.

— А номер у тебя тот же, добавочный 234? – уточнил Петрищенко.

— Ну да.

— Ну, всё правильно… Не знаю, не знаю. Наверное, куда-то ты не туда звонишь. Да и на кой чёрт тебе эти патефоны? Созвонились – и слава богу.

Потрещали минут пять: поздравили друг друга, посмеялись. Петрищенко пообещал, что завтра, как только продерется сквозь похмелье, напишет, когда будет свободен в январе, чтобы наконец встретиться по-человечески, как договаривались. Собутыльники попрощались, и Лисовский положил трубку.

Он ещё раз посмотрел на древний телефон и откинулся в кресле, подлив в стакан виски. Сделал глоток, подержал во рту и, медленно проглотив, выдохнул. Почему-то в это мгновение он ощутил, как где-то под черепом, в районе макушки, на самом краю сознания засела заноза – маленькая, нелепая, но ощутимая. Доктор допил стакан, взял снова трубку красного телефона и, сверившись со списком номеров, набрал старшего врача одной из московских подстанций. Ему ответили сразу. Знакомый полупьяный голос поприветствовал его под шум тостов и смеха. Затем он позвонил в Коммунарку и там знакомый с университета товарищ взял трубку моментально, они обменялись поздравлениями. Для верности Лисовский набрал и Щёлковский госпиталь. Трубку подняла угрюмая постовая медсестра:

— Это Щёлковский госпиталь? Правильно я попал?

— Да, всё верно. Какой вопрос у вас, мужчина?

Лисовский уронил массивную трубку на рычажки, и аппарат отозвался характерным звонком. Налив себе ещё, он подошёл к шкафчику.

Ещё в обед, в тот небольшой промежуток между одной каталкой в морг и другой, Николай успел добежать до окна в конце коридора. Внизу топтался курьер в жёлтой куртке с большим термопакетом на спине. Лисовский принял заказ прямо через форточку, на вытянутых руках. Теперь он выгружал всё это на стол: пиццу «четыре сыра», контейнер с канапе, нарезку хамона и пармезана в пергаменте, баночку оливок, ананас и шоколадный брауни. Он начал раскладывать ужин на столе, сдвинув стопку папок с документами к стене.

К коллегам, которые собрались жиденькой компанией в одном из складских помещений в конце коридора, Лисовский окончательно решил не идти. Сегодня работы навалилось столько, что сил, чтобы с кем-то чокаться, улыбаться и отпускать шутки, у него не было. Это была даже не физическая усталость, а нечто иное, чему он ещё не придумал медицинского термина. Сейчас хотелось одного – перекусить и выпить по-настоящему, не так, как цедят в баре под болтовню, а полными, глубокими глотками, чтобы тепло сразу разошлось по грудной клетке и накрыло с головой, и чтобы провалиться в сон раньше, чем голова коснётся подушки.

В разгар пандемии сновидения стали такими вязкими, что выбираться из них приходилось по утрам, как из болота. Никакие кровавые кошмары с бензопилами не снились, да и вскакивать ночью в холодном поту от мнимой погони и бешеного сердцебиения не приходилось тоже. Это были сны, которые сложно запомнить визуально, но зато тёмный, липкий массив оседал в голове после пробуждения до самого обеда. Но самое скверное – если в этой темноте ночью являлись глаза. Живые, смотрящие на Лисовского, не мигая, молча, но, главное, без какого-либо упрёка.

Иногда эти глаза обретали очертания – нечёткие лица, их отпечатки, размытые контуры, смутно казавшиеся знакомыми. Смесь разных черт: нос одного, скулы другого, лоб третьего. Всё это сплавлялось в нечто почти узнаваемое, стоящее на краю памяти, но неуловимое. Иногда из этой мглы проступали фигуры: они медленно ходили на периферии зрения, а потом вдруг оказывались совсем рядом. Николай чувствовал, как тело деревенеет и съёживается внутри от того, что фигуры хотят до него дотронуться. Хуже всего становилось, когда он пытался вглядеться в них. Но чем сильнее он напрягался, тем плотнее густая туманная темнота сгущалась, а фигуры приближались совсем в упор, и Лисовский просыпался с холодным червем в колотящемся сердце.