Онлайн книга «Щань. Повесть»
|
Прохор очнулся на мокрой, холодной земле. Рядом в грязи валялась проклятая «Вега», рассказывала ему новую дурацкую байку. Где-то он её уже слышал. Как бы не от Женьки. Да, точно. В курилке. Не слово в слово, конечно… Странно. «Вега» всё работает и работает, даром что вся в трещинах да изоленте. Поди, промокла насквозь. – Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань… Голова раскалывалась. Он какое-то время лежал, прильнув щекой к земле, не в силах пошевелиться – будто прилип. Смотрел тупым взглядом на испачканный приёмник, на могильные холмики, фрагменты надгробий. На дождь. Только когда прозвучал привычный уже сигнал, он сумел отклеиться от земли и подняться. Пока лежал, проклятая сырость пробралась под одежду, поселилась там. Казалось, навсегда. Или, по крайне мере, пока он не выберется из этих гиблых мест – щанских лесов, болот, погостов. Под ним были мох да жухлая трава. Холмик старый. Холмик. Всё время без сознания он пролежал на могильном холмике. Он поднял взгляд на неряшливый, сплошь в ржавчине, металлический памятник. С него смотрело суровое бородатое лицо. Сегодня Прохор его уже видел – испачканное грязью, в которой мертвеца вываляли пьяные дураки. Обширные залысины над лбом. Тяжёлый, давящий взгляд. Мешки под глазами. Овальный чёрно-белый портрет, каким несть числа на старых и новых русских кладбищах. Скорбный – словно мужчина специально фотографировался для надгробного памятника. Горбатов. Семён Артемьевич. Родился в двадцать четвёртом, умер в восемьдесят шестом. Восемь лет назад. Могила старая. Памятник, вон, уже скоро ржавчина совсем разъест, если родственники не спохватятся да не покрасят. Приёмник снова ожил – разразился воплями боли, стрельбой, матерной руганью. Было похоже на звуковой отрывок фильма или спектакля о войне. Только вот не делают у нас таких фильмов и спектаклей – с такими душераздирающими криками, такой непечатной бранью. Даже сейчас, в смутные времена, – не делают. Тем временем в голове складывались в единую мозаику события до обморока. Придурковатые алкаши, злосчастный гроб, опухший поп, две сумасшедшие старухи, плывущие восковые лица, повторение хором одной и той же лишённой смысла фразы… Неужто не привиделось?! Но Прохор же совсем не дурак! Не из тех он, кто не сумеет отличить горячечный бред от реальности. Да и с чего бы ему средь бела дня взяться, этому горячечному бреду-то – ещё и у человека, у которого никаких галлюцинаций сроду не было? Что прошлой ночью – не в счёт. Дождь лил, керосинка мало света давала, в башке спирт шумел… Если только… А не подмешал ли Берг чего в спирт? Сейчас смотрит, как Прохор мечется туда-сюда в бреду. Потешается. Не-е-е-е-е-е-ет. Нет, братцы, нет. Такого быть не может. Тут всё настоящее, осязаемое, взаправдашнее… Сражение в динамике не прекратилось – лишь отступило на задний план, чтобы дать слово чтецу. Это был всё тот же – который представлялся ранее Семёном Горбатовым. Услыхав грудной, грубоватый мужской голос, Прохор невольно представил себе, как мужчина с надгробной фотокарточки читает с листков бумаги, скинув очки на нос. — … Вот что писал о внезапных майских заморозках великий русский советский писатель Михаил Михайлович Пришвин. Кхгм… «Всё обещало ночью сильный мороз. В первом часу при луне я вышел в дубовую рощу, где много маленьких птиц и первых цветов. Так и зову этот уголок страной маленьких птиц и лиловых цветов… Вскоре на западе стала заниматься заря, и свет пошёл на восток, как будто заря утренняя внизу, невидимо за чертой горизонта, взяла вечернюю и потянула к себе. Я шёл очень скоро и так согрелся, что не заметил даже, как сильный мороз схватил траву и первые цветы. Когда же прошёл заутренний час и мороз вступил во всю силу, я взял один лиловый цветок и хотел отогреть его тёплой рукой, но цветок был твёрдый и переломился в руке». |