Книга Щань. Повесть, страница 20 – Алекс Лоренц

Гроб понесли наконец прямиком к свежевырытой могиле. Из толпы женщин показался пузатый поп с одутловатым лицом и заплывшими от пьянства глазами. Заплетающимся языком принялся бормотать молитвы, в которых ни слова нельзя было разобрать. Истово крестясь, все сгрудились вокруг священнослужителя.

Битый уполз в заросли и затих. Две старухи, о чём-то шушукаясь, отделились от процессии, отошли в сторону. Вышли за пределы кладбища, прогулочным шагом двинулись к Прохору, всё ещё как будто его не замечая.

Вот они подходят. Близко. В паре-тройке метров от путника, но всё равно не видят его. Беседуют. Прежде чем обратиться к женщинам, он расслышал часть разговора.

— Как бы и етова так ж не похоронили, как Сашку Дерюгина. Ох, чует моя печёнка…

— Так то ж было двадцать с гаком лет тому!

— Чует моя печёнка, плохо дело. Живой ён.

— Сашка-то усё равно потома скоренько помёр.

— Да-а-а-а, недолго протянул, опосля как с могилы-то возвярнулся. Жёнка-то яво, ишь, на порог не пустила. Мол, с мертвяком жить – ни-ни.

— Помню-помню, как ж. Пыкался-мыкался по дяревне ни живой ни мёртвай, маялся. А потома и скочурился у канаве под плетнём.

— Вот и ентот так ж…

Прохор наконец решился.

— Кого хороним? – выдавил он, облизнув губы.

Женщины замолкли, посмотрели в его сторону, но… как-то рассеянно. Как будто мимо. Шарили глазами, но взгляды… нет, не проходили сквозь гостя. Они его огибали.

— Горбатова хороним, – пролепетала одна старушка, теребя край повязанного на голову траурного платка.

— Горбатого? – глупым эхом переспросил Прохор.

— Горбатова, Горбатова, – сказала другая. – Горбатова Семёна Артемьевича.

Они по-прежнему на него не смотрели, словно беседовали с невидимкой или высказывали вслух обрывки мыслей.

— Отчего помер?

— Знамо отчего. Змея укусила.

Змея?! В октябре?!

— Какая ещё змея?

— Знамо какая! – Взгляд женщины наконец-то прекратил бессмысленно блуждать, остановился на чужаке. Застыл. В глазах заиграл озорной, недобрый огонек. – ГАДЮКА! – Тонкие губы растянулись в мерзкой улыбке, глаза полезли из орбит. Лицо превратилось в неподвижную, страшную восковую маску.

Другая старуха схватилась за голову, принялась причитать:

— Господи, господи, да что ж ето такое делается-то, а?! Уже ж роняли раз гроб. Во на ентом ж кладбище! Так тот покойник с собою полдяревни потома утянул! Жарища стояла, июль, как щас помню. Перепились дураки самогонкой, один во вьюне ногами своими пьяными бесстыжими запутался, дык гроб перевярнулся, а покойничек пузом да грудью на оградку упал. Так и протыкну́ло его, бедного. А другой мужик на ногах не удержался, упал, голову́ об гробницу разбил. Мучился-мучился, через няделю помёр. А потома тётка моя помёрла. А потома Антоновна с дому напротив. А потома Кириллыч. А тама и Серёженька маленькай, сестры двоюродной сыночек… А тама уж и ищо много кто полёг.

Старуха ударилась в плач, произнося нараспев одно-единственное слово – «господи-и-и-и-и-и-и-и!».

Во внутреннем кармане Прохора хрипло откашлялся чтец.

– И вновь здравствуйте, уважаемые слушатели. Мы продолжаем цикл передач, основанных на повести выдающегося русского советского писателя Константина Георгиевича Паустовского «Мещорская сторона». Читает Семён Горбатов. Кхгм… «Примерно в это время я «открыл» для себя под самой Москвой неведомую и заповедную землю – Мещору.