Онлайн книга «Щань. Повесть»
|
Приёмник?! Но Прохор ведь уронил его там, у кладбища, когда улепётывал от бородатого. Выходит, не было этого ничего? Он остановился, запустил руку во внутренний карман, вынул приёмник – чистенький, словно и не падал в грязь. Елена Сергеевна… Когда же эта чёртова деревня… как её? Что там у нас ближайшее на карте? Наваждение возвращалось. Вновь захлёстывало, словно волна взбаламученной морской воды с водорослями и мусором. Только волна та была не морская. Она была соткана из дождевых струй, у которых свой, особый запах. Она была соткана из плотной сырости, прелых листьев, гнилой яблочной падалицы, бархатистого мха – вечнозелёного, всегда готового принять твои останки в свои шёлковые объятия. Изо всех сил сопротивляясь, он уселся на старую, заросшую травой кочку у дороги. Муравьиная куча. Размякший от воды бугорок просел под весом. Прохор стащил с плеч рюкзак, достал отсыревшую карту, развернул. — А, точно… Михайловка. Он ведь знал, что Михайловка. Знал. Только вспомнить почему-то никак не мог. Судя по карте, он сейчас должен находиться как раз между Михайловкой и её погостом. Одним из трёх. Другие два – по другую сторону деревеньки. Он огляделся. По правую руку тянулась линия электропередачи – полусгнившие деревянные столбы с сильно провисшими проводами. Раз есть линия, то и населённый пункт должен быть неподалёку. ЛЭП всегда ведут в населённый пункт – тут не ошибёшься. Пока он сворачивал непослушную карту, она разошлась надвое по линии сгиба. А Прохор заметил метрах в ста на дороге – там, откуда пришёл – фигурку. Ребёнок. Поднялся с муравьиной кучи, всмотрелся. Мальчишка. Совсем кроха. Одет во всё чёрное. Лица не разглядеть. До чего же похож на… Нет, вот уж чего ТОЧНО быть не может! Что ребёнок делает один на этой грязной дороге? Он из Михайловки? Зачем ушёл в поля? Заблудился? Мальчик поднял руку. Выпрямил над головой. Помахал ладонью… …папе?! Егорушка?! Егорушка всегда махал ручкой. Вот так – как сейчас. Вытянет над головой и машет одной кистью. Каждый раз, когда Прохор забирал его из садика. В дневные смены он возвращался с работы раньше других родителей, забирал сынишку прямо с вечерней прогулки. Сквозь забор из прутьев Егорушка видел отца издалека – стоило тому лишь показаться. Сынок… как… зачем ты здесь… в этой уродливой одежде… в похоронной одежде! Скользя по грязи, он бросился к мальчику. Расстояние между ними быстро сокращалось. И с каждым шагом по коричневой кисельной ленте он всё больше сомневался. Кажется, не такой уж маленький этот мальчик. Лет восемь… нет, даже десять. Черты лица становились всё меньше похожи на Егорушкины. Да и тело тоже. Какое-то совсем нескладное. Как у бракованного экспоната выставки восковых фигур. Прохор остановился на полпути. Нет, то был точно не Егорушка. То был маленький полудурок, что расхаживал по окрестностям со своей безумной бабкой. Теперь Прохор отчётливо разглядел безжизненную улыбку кретина, широко раскрытые пустые глаза. Подонок стоял каменным истуканом – если не считать кисти поднятой руки. Она словно жила своей жизнью. Всё дёргалась, дёргалась в кукольном приветствии. А вон и бабка. Стоит поодаль у дерева. Сошла с места, идёт сюда. А за ней Сеня Горбатов. Шатается из стороны в сторону, как медведь. Ноги колесом, враскоряку. Колени словно бы и не сгибаются вовсе. На месте одного глаза – серая клякса. |