Книга Щань. Повесть, страница 25 – Алекс Лоренц

Малый опустил руку. Приманка сработала.

Почти.

Прохор развернулся и пошёл дальше на юг, часто оглядываясь. Троица плелась следом, но почему-то держалась на расстоянии. Не отставали, но и не догоняли.

Чего они хотят?

От желания затянуться сигареткой трясло.

Подростки спорили с Еленой Сергеевной о принципах. Актёры надрывались до хрипоты. Казалось, сцену крутили уже по третьему кругу, только исполнители ролей всё зверели, всё больше срывались на визг – вот-вот примутся колошматить друг друга подручными предметами.

Слушать почти невозможно. Прохор то крутит туда-сюда колёсико громкости, то пытается настроить приёмник на другую волну – какую угодно, лишь бы другую. На миг трансляция «Елены Сергеевны» прерывается, но тут же возобновляется. Оба колёсика не работают.

Он хочет выбросить чёртову «Вегу», но рука стала неподатливой, словно камень. Отвердела.

Это запись? Или прямая трансляция? Они там с ума посходили?

Елена Сергеевна, которая по задумке автора должна быть строга, скромна и сдержанна, вопит как умалишённая.

И Прохор знает голос этой чёртовой истерички. Знает лучше, чем свой собственный.

— Таня? – произносит он вслух.

Радиоспектакль обрывается на полуслове. Они дышат. Там, в динамике. Шумно сопят после ссоры.

Прислушиваются. Ждут.

Не останавливаясь, Прохор оглядывается. Троица – дед, бабка, внук – больше его не преследует. Остановились вдалеке на дороге.

— Таня, это ты… там?

Он не верит собственным ушам, не узнаёт своего голоса. Не верит, что это он произносит. Неужто ты настолько обезумел, что разговариваешь с радиоприёмником?!

— Я, – краткий ответ.

— Ты врёшь.

— Не вру.

— Докажи.

— Егорушка.

— Как он? – спрашивает Прохор, проглатывая слюну.

— Если бы ты не поехал на свою блядскую рыбалку, не пришлось бы спрашивать.

— Я больше… – Он запнулся.

— Что ты больше? – Голос с каждым словом становится резче, сварливее. Пружина сжимается.

— Ты постоянно…

— ЧТО Я ПОСТОЯННО?!

— Кричишь! – Он вот-вот заплачет. – Упрекаешь! С тобой стало невозможно жить!

— Так в чём же дело? Не живи.

— У нас общий сын.

— Это поправимо.

На заднем фоне остальные «актёры» злобно зашушукались. Щёлкнули большие швейные ножницы. Прохор узнал звук. Когда закончился декретный отпуск, Таня не вернулась на работу в школу – зарплату слишком часто и подолгу задерживали. Зато у неё была швейная машинка. Иногда поступали заказы на пошив платьев, шапок. Порой она приходила в бешенство во время шитья или кройки. Ни с того ни с сего. Стоило Прохору хоть слово сказать поперёк, она кричала, размахивала этими самыми ножницами. Лезвия клацали, свистели в воздухе.

Вот так. Как сейчас.

Щёлк.

Щёлк-щёлк.

А вдруг она навредит ребёнку?!

— Таня, постой! Не надо! – взмолился Прохор.

— Что не надо? – подначивала она.

— Не надо… не делай…

— Не делать чего?

Не убивай Егорушку? Нет, Прохор так не скажет. А вдруг она и не думает убивать, а он распалит решимость?

Надо заговорить ей зубы, увести разговор в другое русло.

— Кто там с тобой?

— А твоё какое собачье дело?

— …

— Трахаюсь напропалую с мужиками! Прямо на глазах у твоего сына, больного выблядка! Вы оба мне жизнь испоганили! Ты и он! Две мрази – большая и маленькая! Пока тебя нет, буду пить и трахаться!

Динамик взорвался какофонией улюлюкающих, гогочущих голосов. Прохор опустился на колени в грязь, выпачкал свободную ладонь. Схватился за голову, чтобы закрыть уши. Но приёмник не выпал из руки, прижался динамиком к левому уху.