Онлайн книга «Щань. Повесть»
|
Открыл я её случайно, рассматривая клочок карты, – в него мне завернули в соседнем гастрономе пачку чая. На этой карте было всё, что привлекало меня ещё с детства, – глухие леса, озёра, извилистые лесные реки, заброшенные дороги и даже постоялые дворы. Я в тот же год поехал в Мещору, и с тех пор этот край стал второй моей родиной. Там до конца я понял, что значит любовь к своей земле, к каждой заросшей гусиной травой колее дороги, к каждой старой ветле, к каждой чистой лужице, где отражается прозрачный серп месяца, к каждому пересвисту птицы в лесной тиш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…» Кхрп… Кгр-р-р-р-рпкх… Из динамика грозно замяукала кошка. Потом заорала – истошно, словно ей на хвост сбросили пудовую гирю. Кхрп… Кгр-р-р-р-рпкх… – Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань… Всё это время первая старуха мерзко хихикала в ладонь, другая причитала. А Прохор стоял, обледенев. Замолчала «Вега» – умолкли и обе старухи. Лица окаменели, руки упали. — Объект готов, – произнесла одна низким, безжизненным, как у робота, голосом. – Код семь четыре восемь. Этот голос он уже когда-то слышал. В детстве. Из дедова приёмника. — Объект готов, – произнесла в унисон другая женщина. Голос у неё тоже был низкий, но другого тембра и надтреснутый. – Код семь четыре восемь. Они вдвоём вновь и вновь повторяли фразу, отрывисто двигая челюстями, которые превратились в детали мёртвых механизмов. Боковое зрение уловило движение среди могил. Участники похоронной процессии замерли – все как один. Повернулись лицами к Прохору. Несколько деревенских алкоголиков, спившийся поп, женщины в простецких траурных одеждах. Бабка с внуком. Лица стали терять форму, плавиться. Дождь их размывал, размазывал, сбивал в кашу, где плавали глаза, рты, нечищеные зубы, носы с торчащими из ноздрей волосками. Один за другим они все присоединились к разноголосому хору, что огласил октябрьский лес ужасающими, дикими, неуместными фразами: — ОБЪЕКТ ГОТОВ. КОД СЕМЬ ЧЕТЫРЕ ВОСЕМЬ. Гроб, установленный на две хромые табуретки, шевельнулся. Испачканный грязью старик-мертвец сел. Рывком, словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Борода затряслась, с неё посыпались комья глины. Рот стал раскрываться и захлопываться, присоединился к хору… – Такая была ситуация нехорошая, страшно сказать. И смех и грех. Направили к нам в крематорий, значит, практикантов со зверофака. Зелёные ещё совсем, жизни не нюхали, как грится. И вот, велели наши охламоны одному из этих сопляков деда сжигать. Нарядили, привезли, всё как полагается. Красивый дедок, статный. Аристократ потомственный. Родня собралась, настроение у всех похоронное. А охламоны наши что сделали: они мальца отправить-то отправили деда в печке жечь, а сухожилия ему не подрезали. В смысле – деду, не мальцу… По злому, так сказать, умыслу. А там, знаете, окошечко такое в печке есть. Можно заслонку приоткрыть да посмотреть, что с усопшим делается, всё ли по плану идёт. А охламоны наши этому практиканту и велели: ты, мол, через несколько минут загляни – всё ли в порядке. Он и заглянул. Как раз в это самое время сухожилия у деда стали стягиваться, скукоживаться. Малец и увидал, как старый хер на задницу садится, жестикулирует активно, рожи корчит. То ещё зрелище. В общем, пришёл парнишка в неописуемый ужас. А кто б не пришёл? У человека поопытнее да покрепче – и у того нервишки б сдали от такого, понимаешь, театрального представления. Парень – бух в обморок. Хорошо, родные усопшего этого ужаса не видали. А практикант – тот три месяца в психушке пролежал. Вот как бывает. |