Книга Щань. Повесть, страница 18 – Алекс Лоренц

А почему бы, собственно, не остаться навсегда здесь – в этих диких местах? Занять домишко в Щани: всё равно ведь никто уже не заявит свои права на него. Какое-никакое, а жилище. Обитал ведь кто-то раньше. Ловить рыбу, собирать ягоды, грибы. Нужны деньги – пошёл пешком в Красный Рог или Сосновое Болото, продал на рынке вяленых щук да свежие дары леса. На кой чёрт город с его вечным безденежьем, безнадёгой? Куда ни сунься – везде обман, разочарование, боль. Каждая дорога ведёт в тупик. А вместо крепкого тыла – обречённый малыш и жена, ставшая чужим человеком.

Нет, Прохор не сбежал бы. Ни за что не бросил бы Егорушку. Да и за родителями скоро нужен будет присмотр…

Родители? Он ведь умерли. Или нет?

Он уставился в мокрую грязь.

Так живы родители или умерли, как бабушка с дедушкой?

Он запутался. Кажется, умерли. Да, несколько лет назад. Сколько?

Или это был сон – как и та ночная встреча на заброшенном хуторе?..

Нет, они все-таки умерли. Сначала мать, потом отец. Или отец, а потом мать?

Что с памятью? Холод так действует? Или дурацкая раскисшая дорога?

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Телега была кое-как сколочена из жердей и досок. В траве у дороги она бесславно доживала свой век.

Он крутанул колесо. Нехотя вращаясь на оси, оно тонко повизгивало, потом остановилось.

Чувствовался трупный запах. Даже дождь не сумел прибить смрад к земле.

Пригляделся. Рассмотрел в траве гниющий лошадиный труп. Несмотря на пронизывающий холод, в осклизлых волокнах оголённого мяса что-то копошилось. От вывалившихся внутренностей остались лишь ошмётки – почти всё растащили звери да птицы. Глазницы пустые.

Выходит, лошадь свалилась прямо у дороги, а хозяин бросил её вместе с перевернувшейся телегой? Или тоже погиб, но добрые односельчане забрали тело и похоронили, а лошадку вместе с тележкой оставили за ненадобностью?

Странно это всё. Странные места.

Когда деревня, по его расчётам, была уже совсем близко, он заметил среди деревьев справа какую-то рябь. Остановился. Пригляделся.

Скромная процессия человек из десяти медленно несла гроб. Всё кладбище – несколько скромных памятников, старых крестов да оградок. Если бы не похороны, Прохор попросту не заметил бы крохотного погоста – настолько тот сливался с серым, сырым пейзажем.

Мужики, что несли гроб, угрюмо молчали. Облачённые во всё чёрное тётки кликушески выли. Лишь одна участница была в яркой одежде – красном платке, тёмно-зелёной вязаной кофте. Стоило фигуре мелькнуть меж деревьев, Прохор сразу её узнал. Она держала за руку внука, одетого в несуразный костюм.

Почему эти двое без пальто, курток, телогреек? Им разве не холодно?

Мальчонка словно печёнкой почувствовал, что на него смотрят с дороги. Повернул голову. Издали Прохор не видел черт лица, но без труда разглядел, как оно треснуло ехидной ухмылкой от уха до уха. Как глаза поплыли прочь друг от друга, словно две горошины чёрного перца в закипающем супе.

От остальных ноль внимания. И от цветастой бабки тоже.

Злобная ухмылка пацанёнка заставила Прохора колебаться – но лишь мгновение. Наконец-то люди! – обрадовался он. Да, он оказался здесь в очень неподходящий, очень неудобный час, но после прощания с покойником у них вполне можно спросить, существует ли дорога к трубчевской трассе и где тут поблизости участковый. Просить подвезти было бессмысленно: по таким хлябям танк не проедет, не то что «козёл», а тем более легковушка.