Книга Книга Фейшеса, страница 38 – Жауме Кабре

Хладнокровие Турмеды его бесило: сеньору Ригау ясно помнились слова Энрика, когда обсуждали заказ, когда он вместе с Суккарратсом советовал быть осторожнее… Но признать правоту племянника сеньор Ригау никогда бы не смог. Он поразмыслил, не взвалить ли всю вину на Гавальду за то, что тот без колебаний согласился выполнить запрос армии только потому, что это предложил он, а Гавальде хотелось поддержать его во что бы то ни стало… И снова саднящая боль в ноге. Мерсе сейчас, должно быть, лопается от злорадства, видя, что я разбит и сломлен. Пожар начался на складе военного сукна, сложенного в высокие кипы, потому что вот уже два дня как все сидели сложа руки и ничего не отгружали, тысячи и тысячи метров дыма, все горит, Жулиа, сказала Мерсе с улыбкой в глазах, все горит, слышишь? Слышишь, болван? Горит, Жулиа, твоя мануфактура!

Пожарные лили воду ведрами на сукно, окончательно его уничтожая; вонь была жуткая. У пепелища бледные, с кругами под глазами, стояли Гавальда и Энрик. Суккарратса не предупредили, боясь, что его хватит удар, Серру вытащили из постели, несмотря на лихорадку, и сеньор Ригау понимал, что дела его скверные, кто-нибудь да заплатит за это, клянусь. А сеньор Турмеда ясно видел, что близится момент сказать дяде все прямо, добить его одним щелчком пальца и четырьмя вовремя предъявленными бумагами. Но он ждал подходящего времени, когда все соберутся вокруг стола в зале заседаний, когда дым рассеется. И тут-то жандарм и сообщил: злоумышленник арестован. Да, в казармах; соблаговолите за мной следовать.

— Пресвятой девой клянусь! Это не я! – Он получил удар по ребрам и выругался. Еще один удар в то же место, уже начинавшее кровоточить, и снова ругань.

— ¡Dios si vas a hablar!^[30]

И новый удар в ту же точку, Меркадеру стало трудно дышать, глаза застилал туман, он сполз со стула. Двое охранников снова усадили его прямо. Два дня и две ночи Меркадер выдерживал допрос. Он никогда не думал, что способен вынести столько побоев, а главное, столько унижений. В минуты затишья он лежал на койке, стараясь ни о чем не думать, не вспоминать про боль в груди, не замечать, как трудно дышать, как болит ухо – удар каблука этого гада-сержанта, когда он рухнул на пол, как болят ноги, болит душа, когда хочется плюнуть в морду этим псам, и невольно прислушивался к малейшему шороху, который мог означать, что за ним идут, чтобы начать заново.

— Te ha visto el Pep ¡granuja!^[31] – Теперь удар прямо в нос, из которого хлынула кровь.

— Пеп на меня злится.

— ¿Ah, sí? ¿Por qué?^[32]

— Это между нами. Не ваше дело. – Удар в ухо.

— ¡Vaya!^[33] – И еще один, теперь по губам. Нос был разбит, он с трудом дышал ртом.

— ¿Y el hijoputa del Miserias ese, qué? ¿Te lo ha dicho él? ¿Eres un mandao? ¡Habla, Cristo!^[34]

— Я Нищету почти совсем не знаю, клянусь.

Наступала пауза, чтобы кулаки жандармов отдохнули. Потом они снова взялись за свое:

— ¿Por qué, digo, coño, eh? El portero te vio, ¡joputa!^[35]

— Он не мог меня видеть, там было темно.

Это его погубило, но он понял слишком поздно. Перед глазами плыли расплывчатые фигуры жандармов: они застыли, в желудке затошнило, и тут его вырвало, он поперхнулся.

— ¡Mierda! – выругался сержант. – ¡Quitad esta mierda! Vaya, hombre^[36], «фыло фемно», а?