Книга Книга Фейшеса, страница 37 – Жауме Кабре

— Знаете его?

— Да. Хороший рабочий. Ткач. Без нареканий. Все это очень странно.

Сеньор Ригау повернулся к группе, выходившей из камеры, и, пока лязгала закрывающаяся дверь и поворачивался ключ в замке, спросил, почему они так уверены, что этот человек…

— Ох! – ответил лейтенант, провожая их в кабинет. – Как я сказал, прямые улики: трубка, его видели. К тому же сегодня ночью вернулся домой очень поздно.

— Но в эти дни, – заметил Гавальда, наконец решившийся вставить слово, – везде такие беспорядки.

Беспорядки. Буча шла такая, что лейтенанту пришлось с ними распрощаться: дополнительных полицейских отрядов, присланных из других регионов, не хватало. За помощью обратились даже в Мадрид и подкрепления из столицы ждали с минуты на минуту. На обратном пути сеньор Ригау и его спутники заехали в здание городской ратуши, где в то утро проходила встреча крупнейших фабрикантов с мэром. Единый фронт промышленников предлагал, чтобы борьбу с протестами взяла на себя мэрия, поскольку в противном случае неразумные решения правительства ставили под угрозу работу предприятий. Жулиа Ригау мысленно повторял фразы, которые давно сочинял, чтобы произвести на коллег неизгладимое впечатление. Надо признать, он боялся к ним обращаться, ведь, с одной стороны, именно сегодня он стал жертвой преступного поджога, а с другой – знал, что промышленникам весьма не по вкусу пришлось его решение принять военный заказ и, возможно, над ним потешаются за глаза. Он собирался требовать жестких мер против всего этого сброда; требовать искоренения любых попыток революции, ведь уже говорили о всеобщей революционной забастовке, а это дело политиков, а может быть, уже армии.

Лихорадка, сперва бурлившая только в Барселоне, перекинулась на всю Каталонию. Ходили слухи, что в Барселоне сожгли какой-то монастырь, вот те на, и монахи в панике, что за люди эти ребята! А моего сына призвали, и брата Меркадера, представляешь, в каждом околотке бушевали от ярости семьи тех, кому нежданно-негаданно пришли повестки, и не в одной только Барселоне плакали от бессилия люди, вышедшие на митинги в воскресенье, а сегодня, в понедельник, они не вышли на работу и требовали, чтобы вернули их родных, которых увезли на фронт, мы не хотим убивать мавров, «смерть Мауре! смерть Линаресу!» Социалисты и радикалы издавали прокламации, но не марали рук. «На забастовку – это единственное, что нам осталось!» Надо найти виноватого, и, видит Бог, он есть! Смерть Линаресу, смерть всем виновным, и кто-то тыкал пальцем в небо, попадая в церковь, и через пять минут из нее валил дым, «смерть Церкви, попам и монахам!». И сразу научились строить баррикады, смерть предательскому правительству! Уже дымились десять-двенадцать церквей, не успели жандармы бросить все силы на разрушение баррикад. Если в Барселоне жгут, то и мы можем, бушевала толпа, сколько молодых ребят забрали, сотни рабочих рук, послали их к маврам на верную смерть. Мауру к маврам! На мыло мерзавца Мауру! В понедельник на рассвете надписи на стенах красовались по всему городу. Надписи призывали к всеобщей забастовке против войны, и только на стенах мануфактуры Ригау рядом с антивоенными лозунгами было написано корявыми буквами: «Ригау поставляет армии сукно», «Ригау – предатель», «Ригау хочет войны», «Смерть Ригау», «Смерть Ригау», «Смерть Ригау». Когда сеньору Жулиа Ригау сообщили о пожаре, эти надписи всплыли у него перед глазами, и он подумал, все потеряно, все вы шайка сукиных детей; надо узнать, кто руководит Меркадером, он всего лишь пешка… Много их, способных на такое и на большее; он ненавидел весь свет, пока ехал на фабрику в экипаже племянника, который известил их о случившемся и теперь твердил Солеру, шевелись, пора уже быть на месте. Он застал Гавальду у входа за беседой с размахивающим руками пожарным, а светлеющее небо позволяло разглядеть детали: зловонный столп дыма, поднимавшийся со склада злосчастного сукна, и вместе с ним уплывала из рук куча дуро, эх, попался бы мне под руку проклятый разбойник. А у входа, у самой стены, мертвый Скелет, которого никто не удосужился убрать, смотрел на суету открытыми, равнодушными глазами, с той неподвижностью, какую дарует только смерть.