Книга Горькая рябина, страница 74 – Василий Оглоблин

Тревожит свою память Марина, ворошит свои воспоминания и словно вдругорядь живет. Так ясно и четко все видится и слышится, будто все наяву происходит, а не в спомине.

Отец Василий и матушка Глафира руками всплеснули, завидев гостей и столько искренней радости было написано на их сияющих лицах. "Отец Василий, погляди, каких дорогих гостеньков послал нам Господь, – целуя в обе щеки Марину, пропела канарейкой попадья, – никак крестить?" "Крестить, – ответила Марина, – Бог послал сыночка". "А крестной матери не вижу. Я, я буду крестной матерью…" "Не возбранено, – прогудел отец Василий, – проходите, гости дорогие. Я облачусь в новую рясу и мы, благословясь, совершим таинство крещения. А младенец-то весь в отца, богат и знатен будет…"

— Доченька, деточка моя, не убивайся так, прилягь, отдохни пока Кастусик спит. Что же ты сидишь словно окаменелая? Разве можно так? Так-то и ума недолго лишиться. Что ж теперь, от дождя не в воду..

Голос матери вывел Марину из оцепенения и вернул в полутемную хату, к колыбели спящего сына, и не радостный щебет попадьи и густой бас отца Василия услышала она, а жалобный плач метели за окном и стреканье колючего снега в оконные стекла.

— Ах, мамочка малая, до сна ли мне? По ком это так плачет, убивается метелица словно кого-то хоронят? По мне, мамочка, плачет метелица. Меня хоронит. Кончилась моя жизнь.

— Полно, полно, ясочка моя, ну уехал, ну на фронт, так живой же еще, так не умирать же тебе теперь. Тяжело, верно, но крепись. Разве я не люблю отца твоего? Сколько времени уже в разлуке, жив иль нет – не знаю, а живу. Ведь и я не старуха еще, и мне тоже иной раз ласки мужской хочется, а куда денешься, терплю. Доля наша женская такая. Знать нам с тобой так на роду написано.

— Знаешь, что он сказал перед самым уходом: "У меня такое предчувствие, что видимся мы с тобой последние минуты. Погибну я. Мне не убить человека, значит убьют меня." Просил только любой ценой уберечь Кастусика. Ох, мамочка, не переживу я этого.

— Годи, годи. Время все излечит, не ты первая, не ты последняя. Сколько теперь на земле вдов несчастных, а живут. Ни одна не умирает.

Проснулся Кастусик. Марина встрепенулась, взяла сына на руки, достала из кофточки наливную пшеничную грудь, сунула в жадно раскрытый ротик. На лице ребенка появилась уже вполне осмысленная счастливая улыбка, ведь Кастусю шел уже пятый месяц. Ребенок сосал, суча от удовольствия полными розовыми ножками, а из глаз Марины капали и капали на грудь крупные слезы.

"Несчастный ты мой, пока ты сирота еще наполовину, – думала она, – a скоро станешь круглым сиротой. И какая кцет тебя доля в этом злом и несправедливом, обезумевшем мире? Кто тебя приласкает и пригреет, когда меня не станет? Кто поцелует твои ранние синячки и погладит твои шишки на голове? Несчастный ты мой, несчастный…"

Ввечеру к Калиновским забежала соседка Ганна, осунувшаяся, почерневшая как головешка, на которую плеснули ведро воды. Покосила злым взглядом на божницу, где перед образом Спасителя еле-еле теплилась лампадка, но не перекрестилась, а не скрывая злорадства, прошипела по-змейному.

— Добрый вечер, соседушки. Мабуть съехал ваш хвашист? Щось у вас сумрачно стало.

— Уехал, – сухо сказала Марина, покачивая коляску, – только он не фашист, а мобилизованный на войну немец, ученый человек, благородный и интеллигентный. Как вы, тетка Ганна, быстро добро забываете, он же вашего сына от смерти спас.