Книга Горькая рябина, страница 72 – Василий Оглоблин

Поэты напишут о Будице стихотворения и поэмы, народ сложит песни и думы. И будут их напевать элегически величаво белобородые бандуристы кобзари на праздничных майданах, на папертях божьих храмов и у врат вечного покоя. И станет Будище легендой в веках.

И мраком вечного забвения и вечного проклятья покроются имена всех, кто пытался убить душу народа и отнять у него право на бессмертие.

I

— Милая моя Марина, говорил ей Вилли, некно гладя ее как ребенка по голове, не надо плакать, слезами дела не поправишь, не огорчай ни себя. ни меня перед разлукой, может быть вечной.

— Вечной? Что ты сказал? Вечной? И как ты смог выговорить это слово?

— Дорогая моя, не будем наивными детьми, надо набраться мужества и посмотреть правде в глаза. Меня ведь не переводят на другое место службы в администрацию тыла, завтра я еду на фронт, воевать с русскими, а я не умею воевать, меня не учили этому мерзкому ремеслу. И я не смогу убить человека. Не смогу. Значит убьют меня. Сегодня мы получила известие о полном разгроме в районе Сталинграда нашей шестой армии и четвертой танковой армии. Двадцать две наших дивизии, триста тридцать тысяч человек, окруженные еще в конце ноября прошлого года, вчера, второго января полностью разгромлены, а остатки во главе с фельдмаршалом Паулюсом и всем его штабом сдались в плен. Девяносто одна тысяча человек. И то, что случилось вчера в Сталинграде – это только начало. Но начало конца. Русские начали воевать серьезно. И наш полный разгром неизбежен. Это даже и слепому видно. Перелом в войне свершился и начинается ее новый этап – полный разгром гитлеровской армии и изгнание ее с русской земли. Скоро погонят доблестных воинов фюрера, только успевай смазывать салом пятки. И мы с Отто не спасем положения. Погубили Германию.

— Он тоже на фронт?

— Все на фронт. И успокойся, моя единственная, моя любимая, и будь мужественной. Если мне будет суждено погибнуть – значит так предопределено Всевышним и не надо гневить его.

— Погибнуть? Зачем ты это говоришь, мой милый?

— Я чувствую, что это случится, и я не умею лгать.

— А я? А Кастусик?

— Любыми путями сбереги Кастусика, в нем будет мое продолжение и продолжение моей мечты.

— Тебя, милый мой, спасет в этом обезумевшем мире моя любовь.

— Любовь всесильна. Она может спасти от гибели мир, человечество. Но меня в этой войне вряд ли спасет. У меня такое предчувствие, что смотрим мы друг на друга последние часы и минуты. И не надо гневить Бога. Разве не сказано у Сираха: "Все, что приключается тебе принимай охотно". Слишком большое счастье всегда кратковременно, слишком глубокая, всепоглощающая любовь всегда несчастна. "Любовь имеет жертвенный оттенок, через него просвечивает крест" сказал один русский поэт. И это правда. Разве мы не были с тобой счастливы минувший год? Разве мы не познали, не разделили с тобой наивысшее земное блаженство – обоюдную любовь? О, это дается далеко не всем, а очень немногим. Если бы меня спросили, что ты выберешь из предложенного: жить тихой, спокойной жизнью семьдесят лет, но без Марины, не зная Марины, не испытав рая и ада любви, или несколько мгновений, год с Мариной, я без колебаний бы ответил: мгновения, но с Мариной, любимый и любя. Ведь много не тот живет, кто долго живет…