Книга Горькая рябина, страница 71 – Василий Оглоблин

Молодая кареглазая девушка с косой до пояса, в отчаянии ломая белые руки, молила:

— Матусенько моя ридненька, таточко мий любый, тикаймо швыдче, бо нимци идуть, усих порешат.

— Никуды мы з ридной хаты нэ пидэмо.

— Так побьют вас нимци.

— И хай бьют.

— И хату спалят.

— И хай палят. А мы з хаты никуды нэ пидэмо.

— О, Боже ж мий, Боже! И що мени робыты?..

В село ворвались, поднимая тучи пыли, пять больших тупорылых машин с высокими брезентовыми кузовами, из машин как горох из рваного мешка высыпались немцы, быстро развернулись в густые цепи, и обтекая село с трех сторон и отрезав его от леса, открыли беспорядочную стрельбу из пулеметов и автоматов. Не успевшие убежать селяне кинулись к бурлящей реке, прыгали на льдины. Льдины с хрустом и треском ломались, растекались, люди перепрыгивали на другие, падали, барахтались в воде и скрывались в кипящем водовороте. Многим удалось удалиться от берега и уже настигающих пуль, и поплыли они, куда бог вынесет. Старики и старухи, не захотевшие покидать родные хаты, одевали торопливо чистые сорочки и спидницы, падали перед образами на колени, молились Божьей Матери и Спасителю, отвешивая земные поклоны.

— Прости нам, Господи, вси наши прегрешения вильные и невильные и помилуй нас грешных.

А помолившись выходили на двор, садились на чистенькие побеленные завалинки, любовались, щурясь от яркого солнца первыми проросшими из земли на грядках и под окнами зелеными росточками любистков.

— Хай палють, хай убивают, видит Бог, що не винни мы…

За цепями шли факельщики, поднося пылающие факелы к стрехам хат, клуней и сараев. Хаты вспыхивали одна за другой. Огонь прыгал саженными прыжками по сухому хворосту тынов и плетней, жадно лизал багрово-желтыми длиными языками узорчатые ставни и наличники, крылечки и веранды, от хат и клунь перепрыгивал в садочки, мгновенно обугливал разлапистые яблони и абрикосы, испепелял ажурные кружева тесно столпившихся вишневых деревцев.

И когда факельщики оббежали по кривым заулкам село превратилось в огромный чедящий и пышущий жаром костер, взметая клубами в небо тучи черного дыма, пепла и сажи, сглотнувшие веселое весеннее солнце, наполняя ядреный пресно-пряный, настоянный на ароматах прогревшейся земли и прели воздух удушливым чадом и гарью.

А когда на закате солнца уходили машины, забрав тела пяти убитых, на месте веселого села Будище курилось большое страшное пепелище и как кресты на погосте торчали на месте белых хаток черные прокопченные дымари. И угоревший от чада ветер, коснувшись шаявшей золы, улетал прочь, И не кружились в воздухе как прежде с веселым криком чайки и галки, и лесной зверь, обнюхав пропахший гарью воздух, обходил стороной гиблое место.

Но неистребима какда жизни, неистребима жизнь на земле и неистребим живущий на ней человек. Пролетит над Мошногорьем быстротечно какое-то малое время и воскреснет Будище из золы и пепла и станет еще краше прежнего, вновь забелеют на фоне голубого Днепра и алой утренней зари нарядные хатки, и вновь зацветут по весне сады и зазеленеют любистки под раскрашенными ставеньками небольших словно нарисованных окон. Не стало Будища. Но уцелел на пагорбе древний будищанский погост; где покоится прах предков. Остались корни. А там, где целы корни будут и молодые побеги. На том извечно стоит и держится русская земля.