Книга Горькая рябина, страница 69 – Василий Оглоблин

— Чуете? – сказала Оксана, – Днипро тронулся.

Она остановилась, оглянулась на реку, на село, на хату и заплакала.

— Это ты, небоже, все наробил?

— Я, Ксаночка, я.

— И не жалко?

— Кого? Фашистов? – захохотал Радченко.

— Людей, а не фашистов. Стариков, старух, баб, ребятишек. Наедут сейчас каратели, постреляют всех, село спалят. Не жалко?

— В войну, Ксаночка, воюют, а не распускают нюни.

— Герой. Воюй у лиси, а не у мене пид хатой. Отошли бы верст пятьдесять вид села, да там бы и воювалы, там бы спрашивать было не с кого, партизаны побили.

— Позиция около твоей хаты была очень удобная, поворот дороги, большое обозрение.

— Позиция, позиция. Ось побачишь, яка це будет позиция. Так-то биля хутира Червона Рута, балакают, знайшлы вбитого мотоциклиста, то усих хуторян постриляли, а хутир спалили дотла, по витру розвиялы…

И больше до самого отряда Оксана не сказала ни слова, только всхлипывала и икала.

— Калюжный, поднеси немного эту железяку, тяжелая зараза, – попросил Радченко Миколу, передал ему пулемет, взяв у него автоматы и коробку с патронами, по-командирски приказав:

— Шире шаг!

И пошел в хвосте, замыкая цепочку.

"А ведь я сегодня убил пять человек, – думал он, обходя стороной ручьи и лужи, – и рука не дрогнула. Враги? Но ведь тоже были живые люди, и у них есть матери, жены, невесты. значит у меня жестокое сердце. Значит я могу не раздумывая и не сожалея убить любого. Значит Марина поступила правильно, что предпочла его, а не меня, у него, наверное, доброе нежное сердце. Конечно доброе, иначе зачем бы он спасал меня из когтей смерти, вырывал из лагеря, если бы он был злой, то на какого хрена я бы ему сдался. Значит он милосердный, сострадательный. А я не моргув глазом отправил на тот свет за каких-то пять минут пять человек. К черту! Лучше не думать об этом. Убил и убил. и Оксана, добрая, такая ласковая Оксана возненавидела меня. Сколько злости и ненависти было в ее глазах. Нет, потерял я и Оксану, теперь к ней не подступиться. Один Палеха, наверное, только и похвалит. Еще бы, несем станковый пулемет, три автомата, пять пистолетов, кучу патронов. А в машине-то были, похоже по всему, знатные гуси, один-то, что старше, может быть и генерал, кожаное на меху пальто, пистолет генеральский – вальтер. А каратели? Каратели и вправду могут сгоряча и село спалить и людей пострелять, это у них запросто, на то они и каратели…"

Скверно было на душе у Николая Радченко, и тошнота подступала к горлу. И победа, его маленькая первая победа не радовала. Не восхищение, не удовлетворение только что совершенным испытывал он, a чувствовал, как зудящая ноющая пустота заполняла его.

"А как большие прямоугольные очки брызнули стеклами или целлулоидом у мотоциклиста, словно бенгальские огни запипели огненными стрелами ведь я дал очередь прямо по очкам, – опять подумал он, а здоровяк какой и молодой совсем, наверное, мой ровесник. Лежит сейчас, подперев головой плетень у Оксаниного огорода. А водителя машины даже и не запомнил, каков он, некогда было рассматривать, по генералу стрелять надо было. Чудаки, кинулись в лес искать спасение, да разве в лесу может быть спасение, в русском лесу только смерть ждет…"

И вдруг он с пронзительной ясностью понял, что сегодня в нем какая-то пружинка лопнула, сломалась, что он никогда уже больше не будет прежним Николаем Радченко, каким был год, полгода назад, что никогда уже не будет лада в его душе и глаза его уже не смогут смотреть на окружающий его мир ни с восхищением и тихой радостью, ни с восторгом и детским удивлением. Этот первый, убитый им длинноногий парень в защитных очках и те остальные четверо убили что-то в нем самом.