Книга Горькая рябина, страница 169 – Василий Оглоблин

Дальше в письме все было густо замазано черной тушью и только в конце стояло: твоя мама и твой сыночек Кастусь. 18 июля 52 года.

И не знала Марина и не могла допустить такой мысли, что это измазанное грязными лапами сталинского опричника письмо станет последней весточкой из далекого родного края, от дорогих и любимых людей, что перечитывать его наизусть суждено ей еще долгих десять лет. Не знала Марина и о том, что ее стареющая мать до конца своих дней ничего не узнает о судьбе своей дочери и умрет убитая нечеловеческой скорбью и неизлечимым горем в тоске и печали, и ее подрастающий сын с годами похоронит ее, неизвестную ему и горько любимую. Не знала Марина, что начальнику связи Колымских лагерей в Ягодном уже отдан приказ начальника зоны все письма зэка Марины Калиновской, и письма, приходящие в ее адрес уничтожать. И это в наказание за то, что Марина отказалась лечь в постель с плюгавеньким, лысым, гнилозубым, конопатым и сухоруким как его вождь начальника зоны. Таких людоедов и нелюдей, таких подлых и коварных подонков, каких породила великая сталинская эпоха еще не порождала землясо со дня сотворения мира. Страшное наказание за то, что Марина не предала свою любовь, не предала себя.

Если бы Марина знала это в ту длинную метельную ночь – она оправдала бы волков, они напали на людей от лютого голода, а эти волки в мундирах с золотыми погонами с жиру бесятся.

Безумствовал ветер. Лаяли овчарки. Землю сковывали холод и зга. Ни неба, ни звезд, ни огонька.

Утром следующего дня Марина проснулась с сильной головной болью. Сказалось все: и острое душевное потрясение от вести о страшной гибели подруги, с которой пройден был такой трудный и горький путь длиной почти в десять лет, и бессонная ночь, проведенная в думах и воспоминаниях, и угар, идущий от чугунной печки, где всю ночь сушилась грязная одежда и обувь, и всю ночь тянуло удушливым запахом паленой шерсти. Быстро оделась и выглянула в темное окно.

Мело с неослабевающей силой. Густо сыпался снег и не коснувшись земли, подхваченный ураганным ветром, облаками взвеивал в небо. Женщины еще спали самым сладким предподъемным сном. Чугунная печка в полумраке барака уже светилась малиново-пунцовыми боками, дневальная встает ни свет, ни заря. Марина согрела в кружке кипяток, торопливо пошвыркала, даже испарина на лбу выступила, желудок погрела, посидела в оцепенении на ребрах нижних нар, встряхнулась, накинула на плечи бушлат, нахлобучила на голову шапку и скрипнув обледенелыми дверями, шагнула в темноту и снежную крутоверть. По давно заведенному правилу она приходила в больницу не позднее чем за полчаса до приема смены. В отделении дежурили две сестры, одна принимала пост в шесть часов утра и дежурила до шести вечера, вторая – с шести вечера до шести утра. Потом менялись сменами. Больница была рядом, в ста шагах от барака. Марина, отворачивая липо от секущего ветра, проваливаясь по колено в наметенных за ночь сугробах, бочком-бочком почти побежала на тусклый огонек над входной дверью больничного корпуса. Из мужской зоны гнали на работу большую колонну заключенных. Поравнявшись с Мариной какой-то веселый зубоскал и озорник, недостатка в которых, как давно приметила Марина, в тюрьмах и лагерях не было, выкрикнул петушком, пробующим голос.