Книга Горькая рябина, страница 166 – Василий Оглоблин

— О, Боже мой! мать пресвятая Богородица! Без покаяния, без молитвы.

— Свят! Свят! Свят!

Через минуту вой доносился уже со всех строн. Уже ни у кого не было сомнения в том, что это не поблазнилось, не показалось, а большая стая волков, обнаружив идущих, брала их в кольцо и вот-вот нападет.

— Гена! Волки! Стреляй! – крикнула охраннику не своим голосом Ольга. – Разорвут на шматочки.

Нет на земле страшнее и лютее зверя, чем колымский мартовский волк. Перемераций и изголодавшийся за долгую северную заму с шестидесятиградусными морозами и лютыми метелями, колымский волк был обезумевшим, дико отчаянным, шел напролом под пули и на огонь, и нет на земле силы, которая остановила бы его или испугала.

Женщины сбились как овцы в кучу, воздели руки к небу, прося защиты, шептали молитвы. Волки наседали со всех сторон. Геннадий успел выстрелить только один раз и то промахнулся. Огромный волк прыгнул ему на спину, рванул загривок. В небо взметнулся пронзительный душераздирающий женский вопль и упал, заглушенный воем и свистом метели. Большая волчья стая с волчьей жадностью, с рычанием вырывая друг у друга окровавленные куски, быстро сожрала все, что можно было сожрать, обглодала кости, покружилась вокруг, обнюхивая и слизывая окровавленный снег и сыто скаля пасти, прилегла, вытянув лапы. Матерый волк, обнюхав торчавший из сугроба ствол карабина, счакал зубами, отскочил и пошел наметом в сторону сопок. За ним лавиной распласталась по снежной равнине вся стая. От трех женщин и вохровца остались на истоптанном снегу вклочья изодранные бушлаты, сапоги и шапки да четыре забинтованных грубыми серыми бинтами кисти женских рук. Гнилое мясо не жрут даже волки.

Бешеная пурга, принесенная прорвавшимся через сопки хиузом, так же внезапно утихла, как и началась. Дымились высокие снежные наметы. По низкому небу плыли лохмотья истощившихся туч. По земле, извиваясь змейками, лениво ползла позёмка. Снежная равнина приняла опять свой прежний унылый плоский вид, где не на чем остановиться глазу.

Через три дня начальство, встревоженное долгим отсутствием в зоне вохровца Волкова и узнав, что в Эльгене ни он, ни конвоируемые им женщины не появлялись, отправило на поиски группу охранников из трех человек. Дорога в Эльген была одна.

— Пустое, братцы, дело. Похоронила нашего Гену метель – матушка, – бурчал старший охранник, идя путем, каким гнал Волков в больницу трех женщин.

— Метель была – не приведи господи. Я тут пятый год, а такой не видывал. Светопреставленье…

В двух верстах от Эльгена охранники обнаружили торчавшие из снежных намётов обглоданные кости, в клочья изодранную одежду и черный зрачок выглядывающего из сугроба дула карабина. Снег вокруг был истоптан множеством волчьих следов и пропитан замерзшей кровью.

— Паря, гляко-сь, а Генку-то волки, язви их в печенки, слопали.

— И взаправду слопали.

— Гля, гля, гля, кровиша.

— Потрапезничали серые. Разговелись человечинкой.

— И кости все обглодали.

То, что вместе с Генкой волки слопали трех женщин их не тревожило, ведь зэки за людей не считались.

— Гля, гля, лапа женская.

— Гонит голод и волка из колка.

— Оказия. Славный был парень, весельчак и балагур, – очищая от снега карабин погибшего, пробасил бородатый пожилой вохровец, – и зла в ём к людям не было, любили его зэки. Особливо зэчки. Ну, что ж, пошли назад, судьба, знать, его такая.