Онлайн книга «Горькая рябина»
|
— Гутен морген, майне либе. Красотка, ай-я-яй, не вижу в ваших очаровательных глазках ни слезинки, Ай-я-яй, не слышу рыданий, ведь пахан копыта откинул. Умри, несчастная… — Раз-га-вор-чики в строю! — Пардон, мусью… Колонна, меся ногами снег, прошла к воротам. Марина ничего не поняла, не уловила смысла в придуристых шутовских выкриках зэка и бегом побежала к длинному приплюснутому к земле больничному бараку, в окнах которого уже помигивали желтые огоньки. Исполнилось ровно четыре года, как таким же завьюженным днем привезли Марину из Мылги на попутной машине с критической температурой и без сознания, в бреду, в эту центральную больницу Эльгенского лагеря. Ртутный столбик в термометре перевалил за отметку сорок градусов. Главным врачом больницы был доктор медицинских наук профессор Александр Леопольдович Шафранский, отбывающий срок по знаменитому делу врачей, врагов народа. Это был крупный ученый-медик с мировым именем. Позднее Марина узнала, что у нее было двухсторонее круппозное воспаление легких и жизнь ее висела на волоске. Старый профессор, ему пошел уже восьмой десяток, увидев перед собой пылающее огнем лицо молодой женщины необыкновенной красоты, сутки не отходил от больной, спасая ей жизнь. Профессор, автор сотен научных трудов о болезнях органов дыхания знал, как спасти больную, но в больнице кроме аспирина ничего не было. Профессор всю ночь экспериментировал и к утру температуру сбил. Марина пришла в сознание. Бред покинул ее. С этого дня в жизни Марины Калиновской наступила новая полоса. Профессор, поставив ее на ноги, всякими хитростями не выписал ее из больницы, а оставил работать у себя. Три месяца она работала санитаркой в амбулатории и одновременно училась у Александра Леопольдовича азам медицинской науки. Через три месяца заступила на пост дежурной медицинской сестры в туберкулезном отделении, самом большом отделении больницы, ежеминутно чувствуя опеку и дружескую поддержку своего спасителя – главного врача. И вот спустя четыре года Александр Леопольдович сказал ей на встрече нового пятьдесят третьего года в узком кругу врачей-каторжан. — Я дал вам, Марина Николаевна, такие знания, каких вы не получили бы ни в одном медицинском институте. Но я не могу к моему величайшему огорчению дать вам диплом. Вы – талантливый врач-фтизиатр, врач божьей милостью. У вас большое доброе сердце врача, что к сожалению, бывает довольно редко. Если бы не эти вышки и эта стая волкодавов вокруг нас – вы пошли бы очень далеко. Как только освободитесь – постарайтесь поступить на последний курс института, блестяще сдать экзамены за полный курс и немедленно приступайте к работе над диссертацией. Вы для медицины находка, самородок. — Ну что вы, Александр Леопольдович, мне кажется, что я никогда не выйду отсюда, а если и выйду, то старухой. — Полно, полно. не отчаивайтесь. Выйдете. И не старухой, а в самом зрелом возрасте. Сколько вам еще осталось? — Начать да кончить. Пятнадцать лет. — Ну вот видите. Сейчас вам тридцать. — Тридцать первый идет… — Предположим. В сорок шесть женщина еще в полном соку, в расцвете физических и духовных сил. С вашими способностями, если угодно, с вашим талантом вы можете еще много успеть. Жаль, меня уже к тому времени не будет. Никогда не думал, что буду завершать свою жизнь вот так, в неволе, каторжником. Своей жизнью я, кажется, этого не заслужил. Но при нашем античеловечном, антигуманном строе оказывается все возможно. Н-да-с, не будем об этом. Извините, коллеги. Я предлагаю тост за блестящее будущее нашей уважаемой, нашей несравненной Марины Николаевны. И разумеется, за ее доброе здоровье… |