Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 19 – Ольга Вереск

Он смотрит не только на руки. Смотрит, как свитер обтягивает грудь, когда я держу поднос. Как прядь прилипла к шее от пара. Я чувствую этот взгляд кожей — горячей полосой от ключиц вниз. Соски предательски твердеют. Ткань сразу становится тесной. Хочется сказать ему отвернуться. Хочется, чтобы смотрел ещё.

Между бёдер тянет сладко и стыдно. Молодое, дурацкое тело не отличает унижение от желания. Пульс бьётся там, где его не должно быть слышно. Если он подойдёт ещё на шаг, я боюсь, что запах выдаст меня раньше слов.

Он придерживает поднос и наклоняется. Взгляд цепляется за мой рот. До его губ сантиметры, и у меня предательски тянет под ребрами. Прикусываю щеку. Не смей. Только не сейчас.

Дыхание его тёплое. Чувствую его на нижней губе. Если подамся вперёд — соприкоснёмся. На секунду представляю, как его рот накрывает мой, грубо, как он говорил сегодня в коридоре. Представляю его ладонь на талии, под свитером, на голой коже. Внизу становится мокро так явно, что я сжимаю бёдра под столом кухни, хотя стола между нами нет.

Конечно, замечает. Зрачки у него тёмные. Он видит, что я не отстраняюсь сразу. Видит, как я смотрю на его рот в ответ. Отпускает поднос не сразу. Большой палец на мгновение задевает мой мизинец. Искры по запястью. Глупо. Как в шестнадцать.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

Голос садится. Не от чая. От того, что «горячее» относится не только к подносу.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Садясь, чувствую, как влажное бельё липнет. Приходится свести колени. Данила это, кажется, тоже замечает — взгляд на секунду падает ниже пояса и возвращается, будто ничего не было. Уши горят.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.

От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя короткое, как касание. Удар в грудь и ниже. Помню, как он шептал его у реки, когда перевязывал мне палец футболкой. Помню, как губы касались виска. Сейчас это же имя звучит как команда. А тело всё равно отзывается: тепло между ног, тяжесть в груди, глупое желание, чтобы он сказал его ещё раз — без зрителей.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.