Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 17 – Ольга Вереск

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

Папка упирается в грудь, и я вдруг остро чувствую, как ткань свитера трётся о кожу. Он стоит близко. Пахнет тем же, чем пахла его комната: дорогим гелем и чем-то горьким. Хочется шагнуть назад. Хочется шагнуть вперёд. Делаю ни то ни другое.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Голос садится — низкий, знакомый, тот самый, от которого в понедельник у меня пересохло во рту. Сейчас снова. Сглатываю. Вижу, как его взгляд дёргается к моему горлу.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

«Рот закрой» бьёт ниже пояса совсем не так, как должно. Злость вспыхивает первой. Под ней — короткое, постыдное сжатие. Я прикусываю внутреннюю сторону губы, чтобы не выдать ни то ни другое.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Тепло его груди почти касается свитера. Я чувствую это кожей раньше, чем глазами. Он выше. От него жарко. Если вдохнуть глубже, грудь коснётся рубашки. Не вдыхаю. Между ног пульсирует глупо и молодо, как тогда, у реки, когда ему было столько же, сколько сейчас мне, и я ещё не умела врать себе.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

Хочется поправить воротник. Пальцы зудят. Если коснусь шеи, он почувствует, что у меня холодные руки и горячее всё остальное. Сжимаю папку вместо его воротника.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.