Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 16 – Ольга Вереск

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Рубашка сидит на нём так, что видно плечи. Вены на запястьях, где ткань завернута. Адамово яблоко двигается, когда он сглатывает. Я смотрю на это и сразу ненавижу себя: после объявления на двери у меня всё равно тянет низ живота только от того, как он стоит. Как будто понедельник не закончился. Как будто моё тело помнит его запах в той комнате лучше, чем текст листовки.

Его взгляд опускается на термос. Потом — ниже, на свитер, на то, как я прижимаю сумку к груди. Секунда. Но я её ловлю. И глупо, по-девчачьи, сжимаюсь внутри.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Пальцы длинные. Костяшки зажили. Если отдам термос, его кожа коснётся моей, и я не уверена, что рука не дрогнет. Поэтому прячу вещь так резко, будто он тянется не за чаем.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

Только глаза. Он смотрит на мой рот, когда я говорю «купи себе». Смотрит так, как в понедельник у стола. У меня сразу горят губы, хотя он их не трогал.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Холодный воздух лижет кожу. Представляю, что он видел полоску спины, и от этой мысли по позвоночнику идёт противная, сладкая дрожь. Дёргаю край вниз до боли в пальцах.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

Под столом сводит бёдра. Не от страха даже. От того, что весь корпус уже решил, кто я такая, а тело всё равно помнит, как Данила в понедельник смотрел на вырез. Стыдно до тошноты. И всё равно тепло там, где не должно быть тепло на паре статистики.