Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 21 – Ольга Вереск

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто хочет его закрыть не ладонью. Будто хочет накрыть губами. Эта мысль приходит сама и жжёт. Я ненавижу её. И держусь за поднос, чтобы не сделать шаг навстречу.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы встречаются на металле. Его теплее. Большой палец накрывает край моей ладони — не случайно, слишком долго для случайности. Пульс прыгает в точку касания и вниз, между бёдер, где до сих пор влажно после кухни.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

«Всё» звучит так, будто он имеет в виду не свитер. Будто он видел, как я сжалась на диване. Будто знает про утро под одеялом. Щеки горят. Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

Вода не смывает то, что он оставил касанием. Между ног всё ещё чувствительно. Стыдно мыть посуду и чувствовать собственное тело так остро в чужом доме. Хочется зажать ладонь между бёдер прямо здесь, у раковины, только чтобы сбить это. Не делаю. Кусаю губу до боли.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Снова это имя. Короткое. Бьёт в грудь. Соски отзываются раньше мозгов, и я молю, чтобы свитер это скрыл.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы снова встречаются. Чашка между нами. Его костяшки касаются моих. Секунда, в которой я почти прошу не убирать руку. Почти. Убираю первой.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла, сколько наговорил. Будто опять у подъезда ждёт, как раньше, и ничего не было.

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Приходится наклониться к экрану. Плечо касается его плеча. Ткань рубашки тёплая. Пахнет им вплотную. Я смотрю в формулу и вижу только его запястье рядом с клавиатурой. Хочется положить свою ладонь сверху. Хочется, чтобы он развернул кресло и притянул меня на колени, как в самой стыдной утренней мысли. Делаю вид, что проверяю знак.