Книга Дело чести, страница 42 – Андрей Булычев

В этой толпе, смешавшись с городскими жителями, шли и егеря лейб-гвардии Егерского полка. Нижние чины и офицеры. В мундирах, при орденах и медалях. Поодиночке и маленькими группами.

Прямо за траурной процессией с выборными государем людьми, с непокрытой головой шагал Алексей. Рядом с ним, чуть позади, следовали Милорадович, Гусев, Хлебников, Воронцов и Рогозин. Дальше мелькали знакомые лица: Бегов, Скобелев, Осокин, Лужин, Горшков, Лыков, Южаков, седые ветераны и безусая, но уже успевшая понюхать пороху молодёжь.

На углу Невского и Садовой процессию ждал император. Павел выехал верхом, в простом мундире, без свиты. Он стоял неподвижно, пока гроб не поравнялся, потом снял шляпу и низко поклонился. Постоял так, глядя вслед, затем развернул коня и уехал, не присоединившись к шествию. Всю оставшуюся часть дня он был хмур и неразговорчив.

Когда процессия достигла ворот Александро-Невской лавры, шествие внезапно захлебнулось и замерло. Возникло тяжелое замешательство: высокий, пышно украшенный балдахин погребальной колесницы никак не проходил под низкую арку монастырских ворот. Носильщики остановились, не зная, как поступить.

— Не проходит! Не пройдёт! — послышалось в наступившей тишине.

И тогда один из старых гренадеров с кагульской медалью на груди, из тех, кто брал с Суворовым Измаил и замерзал в Альпах, шагнул вперед и рявкнул на всю площадь:

— Ничего! Пройдет! Суворов везде проходил!

Толпа загомонила. Гренадеры разом подхватили гроб на плечи и, пригнувшись, почти бегом внесли почившего полководца под темные своды.

Егоров, увлекаемый общим порывом, протиснулся внутрь Благовещенской церкви, к самому краю открытого в каменном полу склепа. Здесь не было сырой земли — только холодный мрамор и древний гранит. Алексей смотрел, как гроб медленно уходит в темноту подземелья. Когда тяжелая плита с глухим скрежетом начала закрывать зев могилы, в голове билась одна-единственная мысль: «Прощай, отец. Вечная тебе память и вечная слава».

Пройдёт более двух сотен лет, и потомки тех, кто сейчас стоит здесь, будут приходить и видеть надпись: «Здѣсь лежитъ Суворовъ».

Три крытых пролётки выехали из Дьяконовского переулка и пошли на север.

— Куда его несёт? — произнёс в недоумении Алексей, выглядывая из окна. — Илья, ты заблудился, что ли? — крикнул он едущему на козлах Пономарёву.

— Там на Обводном канале мостик сломался, вашпревосходительство! — откликнулся тот. — Мостик ремонтируют. А мы тут чуть по Гороховой и потом вдоль Фонтанки на Московский выезд! Не извольте беспокоиться, Алексей Петрович, крючок самый малый!

С левой стороны показались знакомые до боли очертания зданий казарм и стоящие на огромной площади шпалеры войск.

— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — донёсся рёв тысяч голосов.

— Ах ты зараза, Илья, ну я тебе задам «мостик сломался»! — рявкнул Егоров. — Ну ты у меня получишь «самый малый крючок»! — И не выдержав, приоткрыл дверку кареты и высунулся полностью наружу. — Спасибо, братцы! Спасибо, родные!

— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — ревели в ответ егеря.

На следующий день после похорон в полк пришёл высочайший приказ о наказании.

«Государь Император, усмотрев в поведении чинов лейб-гвардии Егерского полка пагубное небрежение к дисциплине и явное сочувствие лицам, в немилости пребывающим, выразившееся в самовольной отлучке из казарм, Высочайше повелеть соизволил…» — читал полученную бумагу Живан.

«…Первое. Полковника Милорадовича, командира лейб-гвардии Егерского полка, за недонесение о самовольных отлучках подчиненных ему чинов от службы отставить вовсе. Оному в двадцать четыре часа столицу покинуть и убыть в своё имение под надзор. Мундир и знаки отличия, ввиду прежних заслуг, оставить при нем, дабы совесть его была ему единственным судией.

Второе. Нижепоименованным пятнадцати офицерам: подполковнику Гусеву и Хлебникову, капитану Воронцову, Бегову, Осокину и Вьюгову… (здесь Живан пробежал глазами остальные имена) …кои вопреки отсутствию их полка в списках на церемонию дерзко находились в толпе обывателей, объявить строжайший выговор с занесением в послужные списки и содержанием на гауптвахте в течение трёх суток на хлебе и воде.

Третье. Всем нижним чинам полка, в знак искупления сего постыдного своеволия, в течение двух недель проводить ежедневные экзерциции на Семёновском плацу от утренней зари до вечерней, под наблюдением Гатчинских офицеров, дабы выучку истинную и почтение к уставу в них восстановить.»