Книга Дело чести, страница 41 – Андрей Булычев

За двое суток Алексей уладил все бумажные дела и отчитался перед ревизионной комиссией за все суммы, потраченные в походы. Хоть от этого стало легче на душе, нести на себе ответственность за казённые деньги и имущество не хотелось. В долгую дорогу готовились три пролётки с ветеранами-егерями. Меж тем наступил день похорон. Егоров, подъехав к зданию, где располагался штаб, и выслушав рапорт дежурного офицера, поднялся по лестнице, прислушиваясь к голосам.

— Господа, государь запретил гвардии и каким-либо войсковым подразделениям участвовать в похоронной церемонии, — донёсся громкий голос Живана. — Полк на проводы приказываю не выводить. Но тому, кто захочет проститься с Суворовым лично, я запретить участвовать в траурных церемониях не могу. Только без строя! Находиться там исключительно в законном увольнении, чтобы не давать повода обвинить полк в мятеже. Быть при опрятных мундирах, со всеми наградами. Никому не прятаться, но и внимания не привлекать — следовать в толпе, смешавшись со статскими и солдатами других полков. Если же кого спросят и поведут на дознание — каждый отвечает сам за себя.

— Я пойду, — донёсся голос Скобелева.

— И я! — воскликнул Осокин.

— И я! И я пойду! — до Алексея долетел хор голосов.

— Смирно! — рявкнул Милорадович, заметив входящего в дверной проём Алексея. — Ваше превосходительство, в полку за ваше отсутствие без происшествий. Командиры подразделений готовятся принять увольнительные билеты для выхода в город. Так уж получилось, что все свободные от службы изъявили желание пойти. Отказать не имеем возможности, тут от всех рот пришли просители, а кроме них и аннинские кавалеры, и все ветераны обратились. Я принял решение выдавать увольнительные билеты всем.

— Вольно, — произнёс Егоров. — Не по форме докладываете, господин полковник. Я уже двое суток не шеф полка.

— Ваше превосходительство!.. — начал Милорадович, но Алексей перебил его, взмахнув рукой.

— Тише, Живан, тише, дай скажу. Рискуете вы, конечно, ребятки, — обвёл он глазами стоящих перед ним навытяжку офицеров. — Сами, небось, всё понимаете. Но и отговаривать вас не имею права. Пусть каждый сам принимает для себя решение.

— Да мы уж приняли, ваше превосходительство! — воскликнул Вьюгов. — Уже давно всё решено. А вы тоже пойдёте?

— Пойду, — кивнул Алексей. — Как же мне с Суворовым в последний раз не пойти. Сколько раз он за собой водил. Да и государевы трое суток на выезд только завтра вечером истекают. Как раз укладываюсь.

К дому Хвостова на Крюковом канале ещё затемно начали стекаться толпы народа. Шли простые солдаты, ветераны отставники, офицеры, люди в статских чиновничьих одеждах, купцы, мещане, крестьяне из ближних и дальних весей губернии. Экипажи не могли пробиться сквозь огромную толпу. Всё Невское направление было загромождено. Не власть, а сама Россия в лице этих людей оплакивала нынче Суворова.

В день похорон, когда гроб, обитый чёрным бархатом с малиновым балдахином, понесли к выходу, возникло замешательство. Тесный дверной проём всё никак не пропускал высокую конструкцию, и её вынесли через балкон, на руках опустив на катафалк.

Траурная колесница тронулась. Перед ней шествовали двадцать офицеров из гарнизонных батальонов, неся в руках бархатные малиновые подушечки с наградами. Солнце, изредка прорывавшееся сквозь тучи, вспыхивало на бриллиантах звезд и золоте крестов. Орденов было столько, что казалось — перед гробом несут саму историю побед России за последние сорок лет. Тяжелые золотые цепи ордена Андрея Первозванного, Аннинские, Георгиевские и Александровские звезды и кресты, иностранные знаки отличия — всё это плыло над головами затихшего народа. За колесницей, сняв шляпы, шли по разбросанным цветам те генералы и чиновники, кому повелел император. Сама процессия была скромной, под ритм барабанов маршировали только три гарнизонных батальона, без гвардии и парадной музыки. Зато слышно было, как заполнивший всё в округе народ, провожая великого полководца в последний путь, поёт заупокойные псалмы. Люди стояли на мостовых, на балконах, на крышах домов, плакали, крестились. Мощный, низкий людской хор заглушал редкие команды офицеров, и над Петербургом поплыло многоголосое: «Святый Боже, Святый Крепкий…»