Книга Дело чести, страница 24 – Андрей Булычев

— Ваше превосходительство, фельдфебель Лужин по вашему приказанию прибыл! — перейдя на строевой за несколько шагов перед генералом, представился тот.

— Ступай домой, Фёдор Евграфович, — сказал Алексей. — Нашим скажешь, что к ужину я с господами офицерами буду. Пусть Глафира самовар ставит. И Макарыча с Кудряшом и Ильюхой с собой захвати. Нечего им в казармах делать, небось гражданские люди давно.

— Ваше превосходительство, дозвольте посмотреть, как рота разместится? — попросил фельдфебель. — А то ведь душа будет не на месте. Я недолго, потом уж дальше Лазар с Бориской приглядят, а я побегу.

— Смотри сам, Евграфович, — Алексей пожал плечами. — Мы тоже скоро. Роты разместятся, пройдём их, а потом к вам. Ну давай, ступай, Федя. Гостинцы, подарки, гляди, не забудь!

— Как можно, ваше превосходительство! — пробасил тот, улыбаясь. — Всё уже готово, своего часа ждёт. Разрешите идти?

— Иди, — махнул рукой Алексей.

Подразделения лейб-гвардии Егерского полка расходились по своим казармам. Рота капитана Бегова заняла две смежные палаты на втором этаже. В первой, угловой, вместе с Балакинским разместился взвод Кожухова. Едва переступив порог, егеря сняли с плеч ранцы и с наслаждением принялись стягивать обувь, амуницию и верхнюю одежду. Помещения были просторные, светлые, с высоким потолком и жарко натопленные кафельными печами. От их изразцов тянуло сухим, ровным теплом, и этот запах — горячего кирпича и лёгкой известковой пыли — был для них сейчас лучшим из всех ароматов мира. После альпийских снегов и европейской грязи он означал одно: дом.

Отделение Горшкова заняло койки в самом дальнем углу, где было чуть тише и теплее. Южаков, забравшись на верхний ярус, первым делом вытащил из ранца свой волчий хвост. Он медленно, осторожно его разгладил, прищипнул горсть ворса и, удовлетворённо хмыкнув, нашил на егерскую шапку.

— Ну вот. А то как-то голо без него. Словно не хватает чего. Как раздетый.

— Так конечно, привыкли уже, а тут приказ опять снять, — отозвался с соседней койки Лошкарёв, который тоже уже прилаживал свой хвост на место. — Туда-сюда тыркаем. Но теперь-то всё, теперь уж сам государь дозволил. Стало быть, всё по праву.

Лыков, сидевший внизу, блаженно потянулся и, прищурившись, оглядел товарищей:

— А ведь когда в Ямбурге снимали, я думал, всё, теперь надолго попрячем. А обернулось-то вона как: времени чуть прошло. Выходит, воевали не зря. Заслужили. Теперяча уж точно не отберут.

В другом конце палаты, на нижней койке у окна, Наумка расстегнул свой заплечный ранец и извлёк с самого дна небольшой свёрток — кусок застиранной холстины, туго перетянутый бечёвкой. Внутри него лежал его собственный волчий хвост, купленный по случаю в Богемии. Он берёг его несколько месяцев, не смея нацепить без разрешения старших, и теперь, когда этот день наконец настал, его пальцы едва слушались. Горшков, проходя мимо, заметил эту неуверенность и одобрительно кивнул:

— Ну что, братцы, — сказ ведь был, что тот, кто всю кампанию прошёл, в матёрые переходит?

— Шей, шей, Наумка, — послышалось с мест. — Заслужил! Давай, не робей! Хороший егерь!

Кузька, уже закончив со своим хвостом, подошёл и молча помог товарищу выровнять знак особой полковой доблести.

— Давно бы так, — произнёс Кожухов, обходивший расположения взвода. Он задержался у их койки, оглядел обоих и скупо, одними уголками губ, улыбнулся. — Теперь все, стало быть, при знаке. Как положено. А через месяц рекрутов приведут, вот уж кого сызнова учить придётся. Вот уж где намаемся — целых восемь душ.