Книга Дело чести, страница 25 – Андрей Булычев

В дальнем конце палаты уже гремели котлами готовщики, занося их вовнутрь, и запах разварной каши пробивался даже сквозь густой дух казармы. Для людей, только что вернувшихся под родные крыши, наступали самые драгоценные часы — часы заслуженного, ничем не омрачённого покоя.

Лужин тем временем почти бежал по Дьяконовскому переулку. Он срезал путь через грязный проход и подворотни, которые знал как свои пять пальцев, и с каждым шагом сердце его колотилось всё сильнее. Перед калиткой, поправляя её и постукивая топориком, маячила знакомая фигура в старом егерском мундире.

— Авдей Никитич, ты всё в трудах, в заботах?! — воскликнул насмешливо Лужин. — В отставку вышел, а отдыхать не научился?

— Фёдор Евграфыч, ты?! Живой! — обернувшись, прогудел работающий. — Вернулся бродяга! — И раскинув руки, пошёл к Лужину.

— Эй, эй, топор-то положи! — хохотнул тот, шагнув навстречу. — Вот так у нас, значит, с топором старых друзей встречают?

— Фе-едька-а! — пробасил, стискивая в объятиях товарища, ветеран. — С возвращеньем, братец! Живой, здоровый, слава богу! Значит, пришёл в столицу полк?

— Пришёл, Никитич, — отозвался, хлопая Авдея по спине, Лужин. — Только что с плаца отпустили. Сам император благодарственное слово молвил. Роты в казармы, а я к вам. Генерал с офицерами, тоже через час будет. В доме порядок?

— А то как же! — Матвеев нагнулся, подбирая топор. — Твоя с Глашкой-то с самого утра большую уборку с постирухами затеяла. Ну а я уж на улицу, чтобы не мешать. Иди скорее, заждалась ведь Дуня с сынком. Ох и крику сейчас будет!

Фёдор толкнул тяжёлую дверь и замер в прихожей. Навстречу выходила с большим тазом стиранного белья его Авдотья. Увидев мужа, она застыла, и выпавший из рук таз с грохотом покатился по полу.

В коридор из кухни выглянула Глашка и, охнув, вытаращила глаза.

— Федя… — только и выдохнула Авдотья.

Она шагнула к нему — высокая, статная — и порывисто прижала к груди. Лужин стиснул её в ответ, замер, чувствуя, как гулко бьётся её сердце. От его Дуни пахло хлебом, дымком и чем-то родным, домашним — тем самым запахом, о котором он столько раз вспоминал на бивуаках.

— Живой, Федечка, живой, слава богу… — прошептала Авдотья, и голос её задрожал.

В этот миг с лестницы кубарем скатился Ванька и с разбегу врезался в отца, обхватив его ручонками.

— Батя! Мой батя с войны вернулся!

Лужин присел на корточки, левой рукой прижимая сына, а правой лихорадочно шаря в скинутом с плеч мешке. Извлёк оттуда голову резного коня и палку с колёсиками — ту самую игрушку, что приехала с ним из-за тридевяти земель и о которой он столько раз рассказывал товарищам у костров.

— Обещал тебе, сынок? Ну вот и получай. Боевой. Соберём, и как раз на крапиву в атаку ходить.

Мальчишка, не веря своему счастью, прижал игрушку к груди и замер — только глаза сияли. Лужин выпрямился и бережно достал из мешка второй свёрток — платок из тонкой шерсти с алыми цветами по краю. Тот самый, что он высматривал на Дерптской ярмарке, торгуясь с лифляндским купцом.

— А это тебе, Дуняша. Носи.

Она приняла платок, провела пальцами по мягкой ткани, и по лицу женщины беззвучно потекли слёзы. Фёдор, не в силах смотреть на это, отвёл взгляд и громко, чтобы перебить собственные чувства, гаркнул в сторону поварни: