Книга Дело чести, страница 149 – Андрей Булычев

— Подумайте, как каморы от нагара защитить. Черный порох после десятка выстрелов ствол так забьет, что шпигель внутрь не вобьешь. Сработайте для расчетов особые скребки, чтоб в бою дуло в полминуты очистить можно было. Про вьючные приспособления не забудьте — чтобы у пушки с гаубицей и лафет разборный, и сами стволы на лошадиных крупах в горах не болтались, а сидели плотно. Да скобы на мортирке пошире сделайте, чтобы солдатская рука в зимней рукавице споро за них бралась, когда бегом позицию менять придется.

Алексей строго посмотрел на Бочарова:

— И еще одно, Степан Ильич: подъемные винты, сошки, кованые скрепы и все детали делайте строго в один размер по единым лекалам. Чтобы в полку с подбитого орудия деталь можно было вмиг переставить на исправное, не теряя времени на подгонку. В общем, до ума всё, что можно, постарайтесь довести. Время у нас пока есть. Так что сильно спешить не нужно — тут главное основательность.

— Сделаем, ваше превосходительство, всё в лучшем виде обмозгуем, и потом ладить начнём, — степенно ответил Бочаров, натягивая на бронзовый ствол мортирки глухой кожаный чехол. — За зиму, глядишь, и доведём всё до ума.

Алексей посмотрел вдаль, туда, где над холмами таял сизый пороховой дым.

— Пока куйте да отливайте в малом числе, без лишней огласки, — негромко распорядился он. — Пускай наши ветераны к новому весу привыкают, тактику навесного боя освоят. Главное — лишнего шума по уезду не поднимать. А уж там видно будет, куда судьба нас и эти пушки выведут.

Он развернулся и уверенным шагом пошел в сторону пролётки. Первая, самая трудная ступень его артиллерийского арсенала была успешно пройдена.

В канун Рождества (25 декабря) 1803 года Козельский уезд укутало глубокими декабрьскими снегами. Зимнюю вечернюю тишину егорьевской усадьбы внезапно нарушил далекий заливистый перебор валдайских колокольчиков.

Звук быстро приближался, пока не захлебнулся у самого крыльца, сменившись скрипом полозьев по плотному насту, зычными выкриками кучера и яростным лаем дворовых псов. В доме сразу поднялась суматоха. Первыми к окнам гостиной, протирая заиндевевшие стекла, бросились десятилетний Лешенька и пятнадцатилетняя София. В сени торопливо пробежал дворовый человек — отпирать тяжелые засовы. И лишь когда в окно разглядели знакомый барский возок, а слуга с порога радостно крикнул: «Граф Головин пожаловали!», — навстречу дорогому гостю вышли и сами хозяева.

Двойные дубовые двери отворились, впуская в прихожую плотный клуб белого морозного пара, а следом за ним — массивную фигуру в заиндевевшей медвежьей шубе. Гость еще не успел переступить порог, как шумно, размашисто отряхнулся, раскинул руки в стороны и громогласно, на весь дом, прокричал:

— Ага-а! Не ждали?!

С графа Головина всякая сенаторская столичная важность слетела в один миг. Он предстал перед домашними удивительно радушным, простым и бесконечно родным.

— Илья Алексеевич! Друг ты мой дорогой! — ахнул хозяин дома. — Не может быть! — Лицо отставного генерала озарилось искренней, какой-то мальчишеской радостью. Он так рванулся навстречу гостю, что Алешенька с Софией едва успели отскочить в сторону. — Ну удружил, ну порадовал! Из самого Петербурга да в наши снега, и под самое Рождество!