Книга Влюбленная. Гордая. Одинокая, страница 45 – Елена Левашова

Он стискивает меня в объятиях, заключая в замок своих рук, и шепчет, уткнувшись подбородком в макушку:

— У меня съехала крыша от тебя, Перепелкина.

Мир выпивает мое дыхание, приникает к губам, как к единственному источнику, способному утолить его жажду. Ладони парня накрывают в долгожданной ласке груди, пальцы теребят соски, а я чувствую, как по телу проносится ток.

— Мир…

— У меня не было секса чертову уйму времени, Любаш. Я не продержусь и десяти секунд, – произносит он хрипло.

— Я тоже.

— Маленький ненасытный пончик. – Мир опрокидывает меня навзничь на мягкую широкую постель и накрывает собой: возбужденный, шепчущий на ухо нежные пошлости, от которых дрожит все тело.

Его руки и губы везде… Ласкают, мнут, гладят, заставляя стонать и извиваться, выгибаться навстречу смелым прикосновениям.

— Я хочу тебя… – шепчу бессвязно, совершенно опьяненная от его ласки. Я широко распахиваю ноги и впиваюсь в плечи Мира, пока он ласкает языком горошинки сосков.

Он отстраняется от меня на длинную минуту, и я слышу звук рвущейся фольги.

— Сейчас, сейчас, Люба. Я не могу больше рисковать тобой.

Не отрываясь от моих губ, он входит в меня, с наслаждением выпивая первый стон удовольствия. С каждым толчком побуждая еще больше раскрыться для него… Я отдаюсь своему мужчине – отчаянному, сумасшедшему, жадному до ласк, позволяю брать меня так, как ему хочется: трепетно, нежно, а затем яростно, почти грубо, врезаясь на всю длину.

Тело пронзает острое блаженство. Разрушительное, как цунами, неумолимое, яркое. Я слышу свой крик – громкий, надсадный. Мир накрывает мой рот, заглушая поцелуями стоны, а затем возвращает подаренное мне наслаждение, пряча довольный рык во впадинке на шее…

Мирослав

Сердце переполняет чувство непривычной безмятежности. Согласен, странное ощущение, принимая во внимание, что покоем в комнате за последние два часа и не пахло. Губы печет от поцелуев, а по телу весенним паводком разливается удовлетворение. Мне спокойно, когда Люба рядом. Чувство слишком новое и необычное, чтобы рассказать о нем вслух, и я даю себе время свыкнуться. Ее голова лежит на моем плече, а густые волосы рассыпаются по груди. Осторожно веду пальцами вдоль ее позвонков, касаюсь ямочек над поясницей, нежно оглаживаю бедра.

— Почему ты тогда сбежал? – внезапно спрашивает она.

— Струсил. Испугался ответственности, – честно признаюсь я.

В темноте глаза Любы возбужденно горят. Голос дрожит, с головой выдавая ее волнение. Как бы мне хотелось повернуть время вспять и все исправить!

— Люба, прости меня, – шепчу хрипловатым шепотом. – Я сбежал от себя. Я был не готов к нормальным отношениям. Прости…

Люба водит пальчиком по контурам нарисованного на моей груди сердца и молчит.

— Прости меня, пожалуйста.

— Ладно, Боголюбов. Живи, – выдыхает она и приподнимается на локтях, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я хочу сказать, что пересмотрел свои предпочтения. Кажется, я больше люблю пончики, чем яблоки.

Люба смеется. Непринужденно и счастливо, отпустив прошлое на все четыре стороны. Хочется верить, что это так.

— Я давно заметила, что вы с Рябининым гурманы. Богдан раньше на шоколадных тортах специализировался. Боголюбов, сравнивать девушек с плюшками – это какая-то новая мода?

— Да, пончик. Ты невероятно сладкая, я говорил тебе? Румяная, пышная, сдобная… Ай, Перепелкина, больно же!