Книга Влюбленная. Гордая. Одинокая, страница 44 – Елена Левашова

— Не плачь, Алешенька, прошу тебя, – шиплю в трубку, боясь разбудить Мира. Почему-то сомнений в том, что парень спит, у меня нет: память услужливо подбрасывает воспоминание о ночном дежурстве Боголюбова. К тому же он сам отправил меня в спальню и пожелал спокойной ночи.

Рассказываю Алеше смешную историю из его детства, когда он обмазался грязью из лужи и напугал маму. Он всхлипывает, а потом хихикает тихонько.

— Спи давай, шутник, – прощаюсь с братом, удостоверившись, что он успокоился.

Я сбрасываю вызов, чувствуя кожей приближение Мира. Даже в звуке его шагов ощущается нетерпение, как и в сбившемся, вспоровшем тишину дыхании. Воздух потрескивает от напряжения. Звуки исчезают, растворяются в гулких ударах моего сердца. Время останавливается, замирает, отсчитывая секунды до моего освобождения. Нашего освобождения… По спине вмиг прокатывается горячая волна, когда его руки мягко опускаются на плечи.

— Что случилось, Любаш? Кто звонил?

— Алеша боится операции, – вздыхаю я, встречаясь с горящим взглядом парня.

Мир молчит, а потом впечатывает меня в грудь, обнимает так крепко, что я едва дышу.

— Любочка, Люба… – порывисто целует шею, скулы, лоб. – Пожалуйста, скажи «да»! Я такой дурак! Не знаю, что на меня нашло… – стонет он хрипло, лаская мое тело через ткань сорочки. Я прилипаю к нему и целую, посчитав такой ответ наиболее убедительным.

— Люба, скажи, – отстраняется он.

— Мир, если ты остановишься, я сброшу тебя с моста в горную реку.

Он удовлетворенно рычит и, подхватив меня на руки, несет в свою комнату. Ступни касаются пушистого прикроватного коврика, когда Мир отпускает меня. Полная луна любопытно заглядывает через панорамное окно, раскрашивая комнату серебристо-голубоватым цветом. Мы видим друг друга так отчетливо, как если бы сейчас был день.

Его горячие пальцы дрожат от нетерпения. Мир осторожно спускает бретельки сорочки с моих облитых лунным светом плеч. Шелковистая ткань бесшумно падает к ногам. Боголюбов оседает на колено и стягивает с меня кружевные (новенькие, хранимые для подходящего случая) трусики.

— Люба… – горячее дыхание шевелит прядь у виска, пробуждая в животе уснувших бабочек. Я стою перед ним обнаженная – телом, мыслями, чувствами, оголенными, как провода. Уязвимая.

— Я дурею от тебя, рыжик…

Он трогает мои волосы, перебирает их, вдыхает аромат тяжелых шелковистых прядей, словно играет ими… Касается моего лица дрожащими, голодными пальцами, водит губами по щекам и скулам, но не целует, медлит… Мир играет с нашим общим желанием, смакует, растягивает удовольствие. Познает меня. Как если бы я была его женщиной. А я принимаю его прикосновения, удивляясь внезапной мысли – как одни и те же руки могут разрушить и исцелить? Оживаю под жадными касаниями мужских пальцев, впервые за долгое время чувствуя себя настоящей.

Сердце заходится от волнения. Глаза парня блестят в лунном свете, и я смотрю на то, как Боголюбов задерживает дыхание и останавливает на мне взгляд. Взираю на него и не вижу лжи… Только нежность – невыразимая, плавящая все внутри, огнем сжигающая мои прошлые обиды…

Увитые канатами мышц плечи напряжены до предела, и я, не в силах терпеть муку, касаюсь их. Веду ладони по широкой груди Мира, спускаюсь к рельефному животу, задыхаясь от нарастающего внутри восторга. Обнимаю своего мужчину, прижимаясь к пылающей груди, слыша, как сильно бьется его сердце.