Книга Влюбленная. Гордая. Одинокая, страница 43 – Елена Левашова

В лучах закатного солнца ее глаза блестят подозрительно ярко. А когда Люба смаргивает слезинку, я понимаю, что она едва сдерживает слезы.

Молчит. Ее ладони тянутся к моему лицу, гладят скулы, трогают губы, а потом она целует меня – жадно, болезненно, вымещая в поцелуе сострадание и сочувствие, на которые способна. Чувствую соленый вкус ее слез, но они, как сладостное зелье, проникают в меня, даря сердцу исцеление.

— Жалко докторишку? – улыбаюсь вымученно.

— Нет. Докторишку не жалко. Жалко маленького несчастного мальчика Мирослава.

— Мирославом меня назвала жена отца. Ей хотелось быть модной во всем… До этого я носил другое имя и фамилию матери.

И снова поцелуй… Мягкий, успокаивающий, исцеляющий, как елей. Долгий, томительный, необходимый мне как воздух…

— Ты чудо, Любаша, – произношу чуть слышно.

Люба

Разгоряченные, с красными щеками, мы волочим «ватрушки» по сверкающему в лунном свете снегу. Луна видится мне огромной серебристой снежинкой или молочной кляксой. Хотя нет, она скорее походит на свернувшегося в клубочек белого кота.

— Ты накаталась, Перепелкина? – спрашивает Мир, возвращая мое внимание к себе.

— Да, спасибо, – улыбаюсь я.

— И наелась? Ничего не хочешь больше? Мы могли бы выпить кофе. С пончиками, например.

— Иди к лешему, Боголюбов!

Он крепко сжимает мою ладонь, стараясь согреть. Варежки насквозь промокли и промерзли, и я безрезультатно пытаюсь впихнуть их в карман.

— Замерзла совсем, – шепчет хрипло, а бабочки в моем животе только от его голоса склоняются в почтительном кивке.

Боголюбов открывает дверь ключом и пропускает меня вперед. По-хозяйски включает свет и забирает из моих рук мокрые варежки.

— Отдельная спальня в твоем распоряжении. Все так, как ты хотела, Любаш?

— Д-да.

— Спокойной ночи.

— И тебе…

Боголюбов думает, что я стану бросаться на него? Не на ту напал! Та Люба осталась в прошлом. И признание в любви он больше никогда не услышит. Пока не произнесет его сам! Я разуваюсь, снимаю куртку и важно шествую в комнату, обернувшись и мимолетно взглянув на парня. Но этого мгновения, вспыхнувшего и отлетевшего прочь, хватает, чтобы понять: он винит себя за поспешно сказанные слова.

За окном воцаряется зимняя ночь. Я слегка сбита с толку выбором Боголюбова, но анализировать или угадывать его мотивы нет желания. Он не придет… И я не пойду к нему. Мысли крутятся в голове яркой кинолентой, не давая уснуть. Я пялюсь в освещенное фонарями окно и ежусь от холода, примостившись с краю огромной неуютной кровати. Эх, Боголюбов… Профукал ты свое счастье.

Из прихожей слышится звук телефонного звонка. Запоздало вспоминаю, что забыла смартфон в куртке, и встаю, на ощупь пробираясь в прихожую, чтобы ответить. Кому там неймется в такой поздний час? Надо же, Алешка…

— Привет, братик. Почему не спишь? Что-то случилось?

Мальчишка всхлипывает в трубку и бормочет сквозь слезы:

— Я боюсь делать операцию, Люб. А вдруг я умру?

— Родненький, ну что ты такое говоришь? Сейчас же выброси эти глупости из головы! Где мама?

— Спит, – всхлипывает он.

Чувствую, как предательские слезы выступают из глаз. Я увязла в личном и позабыла о близких. Да что там говорить – обо всех позабыла. Алешка голосит в трубку так, что его вопли слышатся на расстоянии метра.