Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 292 – Евгений Ключников

Никон должен был отдыхать.

Так сказал Саверий. Так сказала Мирана. Так сказала даже Нелла, прежде чем уснуть, и в её голосе было столько взрослой усталости, что Никону стало почти стыдно спорить. За последние сутки он разорвал ложный шов на Теве, отсёк попытку Третьей руки пришить себе роль оценщика, прочитал медальон Эдмара, побывал в Доме ничьих и поверхностно коснулся слишком многих детских следов. Ладонь болела. Зелёная линия, оставшаяся после карточки приглашения и Иглы ложного шва, почти исчезла, но под кожей тянулся серый след — не свежая рана, а шрам, который может открыться, если снова потянуть за неправильную нить. В голове стояли строки: носитель тихого слуха, память дороги, способность держать чужую боль, продан через зелёный фонарь. Вещи из коробки не кричали, но молчание их давило сильнее любого крика.

И всё же он не мог отдыхать.

Красная нить матроны Ильзы Клар указывала на закрытый торг, где до следующего заката должны были выставить печать временного хранителя детских записей, шкатулку закрытого наследства и «право на незавершённого Читающего». Это право было о Никоне. Не о его согласии, не о его даре, не о его работе. О праве. Слово стояло на карточке Третьей руки так спокойно, будто человек действительно может быть лотом, если старая долговая книга ещё не отпустила его до конца.

Но сейчас Никон смотрел не на карточку.

Он смотрел на Мирану.

Она стояла у окна, спиной к лавке, и делала вид, что изучает улицу. На самом деле улица была почти пустой. После ночных событий «Костяной Заклад» снова стал местом, мимо которого люди проходили быстрее, чем обычно. Те, кто видел пепельные плащи, не хотели иметь дела с лавкой. Те, кто слышал ночной удар, делали вид, что ничего не слышали. Те, кто мог быть связан с Третьей рукой, держались дальше, потому что рынок временно отступил и не любил лишних свидетелей собственных неудач.

— Ты всё время смотришь, — сказала Мирана, не поворачиваясь.

— На тебя?

— Нет, на потолок. Конечно на меня.

— Думал.

— Это хуже.

— Почему?

— Когда люди вроде тебя думают, они потом говорят: «можно я посмотрю одну вещь?» — и у кого-нибудь начинается новая жизнь, обычно неприятная.

Саверий поднял глаза от формы.

— Редкий случай точной характеристики.

— Я тоже учусь у лучших, — сказала Мирана.

Никон не улыбнулся.

— У тебя есть амулет.

На этот раз она повернулась.

Не резко. Медленно. Очень спокойно. И именно это спокойствие сказало больше, чем если бы она выхватила нож. Рука, лежавшая у пояса, не поднялась. Глаза оставались холодными. Только по лицу прошла тень: не страх даже, а мгновенное решение закрыть все двери, через которые кто-то может войти внутрь.

— У многих есть амулеты, — сказала она.

— Не такой.

— Ты его не видел.

— Видел край. Когда ты спала у печи после известковых ям. Потом в приюте, когда наклонилась над куклой. Ты всё время носишь его под рубахой, на кожаном шнуре. Не снимаешь даже когда меняешь плащ. И касаешься, когда говоришь о Доме ничьих.

Мирана молчала.

Саверий отложил перо.

— Никон.

— Я не предлагаю читать силой.

— Уже лучше.

— Но она выросла рядом с приютом. Её почти забрали. Она помнит детей, которых называли ничьими. И если у неё есть личная вещь с тех лет, она может хранить след — не только её, но и того, почему она избежала переписи.